Этнолингвистическая география Южной Славии

Анна Аркадьевна Плотникова

 

ΙΙΙ. ЮЖНОСЛАВЯНСКИЕ АРЕАЛЫ

 

(III - 2) Сербско-болгарское пограничье

 

- Народный календарь
- Семейная обрядность
- Народная мифология

 

Пограничные зоны балканославянского ареала характеризуются рядом уникальных признаков, обусловленных их местоположением на пересечении культурно-языковых традиций. Сербско-болгарское пограничье — яркий пример взаимопроникновения разных, хотя и генетически родственных, традиций, поэтому здесь обнаруживается высокая степень лексической дивергенции терминов, сосуществование признаков, присущих разным культурно-языковым ареалам. Вместе с тем сербско-болгарское пограничье характеризуется определенной самостоятельностью по отношению как к сербскому, так и к болгарскому ареалу. Многие черты, отмечаемые, с одной стороны, в восточной Сербии, а с другой стороны, в западной Болгарии, отсутствуют

 

 

268

 

на остальной территории соответственно Сербии и Болгарии. Именно в этой зоне находим большой комплекс архаических культурно-языковых признаков, а по отношению ко всей западной части южнославянского ареала — большое число балканизмов, традиционно называемых «инновациями».

 

В диалектном отношении особенности зоны сербско-болгарского пограничья также определяются как архаические (славянские) и «инновационные» (балканизмы). Компактность зоны обусловлена плотностью фонетических и грамматических меридиональных изоглосс, близко прилегающих друг к другу в этом регионе, тогда как на остальном пространстве сербских и болгарских диалектов они имеют разреженный характер: «ятевая» граница в болгарском языковом пространстве, ряд далеких друг от друга вертикальных изоглосс в пространстве сербскохорватских диалектов (см. карты П. Ивича № III доп.-1; III доп.-2). Как уже было отмечено (см. III-1), на территории западной Болгарии зона сербско-болгарского пограничья определяется плотным пучком изоглосс (совпадение в одном звуке *ъ и *ь; *t' не идентично *sk', *st'; номинатив мн. ч. личного местоимения 1-го лица ми, мие, а не ни, ние; окончание мн. ч. 1-го лица глагола -мо, а не -м, -ме), образующих границу диалекта, в то время как на территории Сербии этот ареал может рассматриваться в узком смысле — по признаку наличия постпозитивного члена он охватывает тимокские, или торлакские, говоры — или в широком: отсутствие количественных оппозиций в системе гласных и аналитический тип склонения позволяют отнести сюда зону косовско-ресавских говоров (т. е. юго-восточных и восточных). В плане фонетических и грамматических особенностей сербско-болгарское пограничье изучено достаточно основательно как в прошлом — А. Беличем, М. Станоевичем, так и в настоящем — П. Ивичем, Н. Богдановичем, Л.Чиричем, А. Н. Соболевым.

 

Недавно созданный «Языковой атлас восточной Сербии и западной Болгарии» [Sobolev 1-3] представляет собой интереснейший опыт диалектологического изучения сербско-болгарского пограничья как особого ареала («единого лингвогеографического континуума, образованного группами соседствующих близкородственных языков» [Sobolev 1: 1]) с присущим ему набором фонетических и грамматических признаков. Этот труд состоит из трех томов: помимо теоретической части, карт и объяснений к ним, в издание включены также восточносербские и западноболгарские диалектные тексты, в том числе — на темы традиционной народной духовной культуры.

 

С точки зрения ареальной типологии сербско-болгарское пограничье представляет собой смешанную зону признаков, рубеж востока и запада, где наблюдается уникальная картина архаических славянских

 

 

269

 

черт и балканизмов разного происхождения. Несмотря на свою компактность, эта зона имеет свое внутреннее диалектное и культурно-языковое членение. Самые выразительные структурно-территориальные особенности внутри ареала — это деление на восток и запад внутри зоны (соответствующее рефлексу l-слогового, см., например, [Белић 1905]), единая č-dž зона внутри ареала, с отдельными подзонами, вычленяемыми по наличию одного/трех артиклей, слогообразующих/неслогообразующих l и r (см. [Sobolev 1: 22-43]), как и деление на север и юг, по фонетическим и грамматическим критериям отмеченное в č-dž зоне А. Н. Соболевым [Ibid.: 398-400]. Заметим, что признаки, по которым проводится членение восток — запад внутри ареала сербско-болгарского пограничья, могут быть как узко локальными (например, слоговость l ), так и имеющими принципиальное значение для деления восток — запад на всей территории южнославянского диалектного континуума (слоговость r ).

 

По данным этнолингвистического картографирования, внутреннее деление ареала показывает прежде всего противопоставленность севера (Ресава, Хомоле, Заглавак в восточной Сербии, р-ны Видина, Белоградчика, Врацы, Лома, Берковицы, Оряхова) югу (Буджак, Лужница, Нишава, Пиротский и Враньский края в восточной Сербии, Бурел, Граово, Кюстендилский и Софийский края, Каменица, Разлог в западной Болгарии; по сути, юг плавно переходит в македонско-болгарское пограничье), тогда как различия в плане восток — запад чаще всего затрагивают явления, разделение которых характерно не только для сербско-болгарского пограничья, но и для всего южнославянского диалектного континуума (см. III-1). И напротив, северная и южная части ареала могут быть выделены по набору признаков, которые либо присущи только этим подзонам (например, лада — ложная невеста, росоманка — обряд вызывания дождя и др.), либо показывают общность данных подзон с более крупными ареальными массивами в рамках южнославянского континуума (север — с центральной Сербией, Банатом, северной Болгарией и даже румынскими областями; юг — с юго-восточной Сербией и Македонией, юго-западной и южной Болгарией). В первом случае наблюдаются и такие черты, которые оказываются на пересечении севера и юга в зоне сербско-болгарского пограничья, образуя небольшие пересекающиеся ареалы, которыми при картографировании «покрывается» все пространство сербско-болгарского пограничья.

 

(1) К признакам, компактно распространенным в пределах ареала сербско-болгарско(-македонского) пограничья и составляющим микроареалы с устойчивыми границами, относятся: обряд «ложная невеста» и соответствующие наименования, группирующиеся вокруг основного — Лада; названия ходячего покойника серб. тенац, тенъц,

 

 

270

 

болг. тенъц (несмотря на эксклюзивность наименования в Сербии и Болгарии, прослеживаются аналогичные термины в том же значении в архаических говорах Черногории, в Конавлях и на южнодалматинских островах Ластово и Хвар, что переносит проблематику лексемы теньц в плоскость вопросов о периферийной архаической зоне южнославянских диалектов, см. III-6); названия ребенка — участника свадьбы, образованные от ниш(а) 'качать, колыхать'; названия обрядового лица и самого обряда вызывания дождя росоманка; название сировари, сироваскаре как обозначения ряженых, имитирующих свадебную процессию; название ребенка — участника свадьбы пасторче (пастарче, пајсторче); термин свиръц для обозначения демона, происходящего от умершего некрещеного ребенка, и др. При последовательном наложении на карту указанных микроареалов перечисленных признаков (в последнем случае микроареал охватывает юго-восточные косовские и северномакедонские области) наблюдаются зоны их пересечения, причем север и юг имеют свою специфику, см. карту № III-2.

 

(2) К признакам, концентрирующимся в зоне сербско-болгарского пограничья, но вместе с тем имеющим широкий выход за его пределы, можно отнести: характерные для ареала названия дня св. Андрея типа «Медвежий день» (в.-серб. Мечкин дън, Мечћин дън, з.-болг. Мечкин ден) и соответствующие обычаи задабривания медведя, распространяющиеся и вне этого ареала в северных областях Сербии и Болгарии; обычай приготовления большого количества святочных хлебов малой формы, символизирующих различные сферы хозяйства (наиболее разветвленная система названий характерна для сербско-болгарского пограничья в северной его части, по мере удаления от этой зоны на восток и запад количество выпекаемых святочных хлебцев разной формы уменьшается, их лексические обозначения становятся менее выраженными); ритуал жертвоприношения петуха мратинче в период «волчьих» праздников, концентрирующийся в северной части сербско-болгарского пограничья, но эпизодически встречающийся и в южной Сербии, и в северной Болгарии; известный в южной части сербско-болгарского пограничья обычай приглашения на рождественский ужин диких зверей, святых, Богородицы, Германа и пр., имеющий яркое продолжение в македонской традиции, что переводит проблематику данной ареальной конфигурации в плоскость вопросов всего южносербско-западноболгарско-македонского ареала, подробнее см. III-3; аналогичная ситуация с названием демонов, происходящих от умерших некрещеными младенцев, типа навје, см. III-3, III-6.

 

 

    НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ.

 

В восточной Сербии и западной Болгарии известны наименования дня св. Андрея (30.XI/13.XII) «медвежий день»,

 

 

271

 

связанные с чествованием в этот день медведя: в.-серб. Мечкин дън, Мечћин дьн, з.-болг. Мечкин ден, а также и Тетћин дьн (Пиротский край, села Завой, Копривштица [Златкович 1998: 20]) с табелированным названием медведя (тетка) в основе термина. В Болгарии подобные наименования фиксируются также в регионе Ловеча, что расширяет территорию бытования термина на восток. Названия праздника мотивированы ритуалами «задабривания», «угощения», «приглашения» в этот день медведя, для которого оставляют на ночь угощение и проговаривают соответствующее приглашение, например: «Приходи, тетка, сейчас, а больше никогда» (Горни Висок) и под. В компактной зоне восточной Сербии, северо-западной и северной Болгарии известны названия типа «Мечкин дан», шире, на территории северо-восточной Сербии и центральной Болгарии — только ритуалы задабривания медведя (при отсутствии символики медведя в названии дня св. Андрея), в центральной Сербии — легенда о св. Андрее как укротителе медведя, см. карту № II-1-3.

 

Особыми ритуалами на сербско-болгарском пограничье отмечен день св. Варвары (4/17.XII). Как и в других сербских и болгарских областях, в этот день здесь принято варить кашу из зерен разных культур (тип панспермии), обеспечивая тем самым их урожай в будущем году. Помимо этого, в небольшом ареале сербско-болгарского пограничья, в Пиротском и Кюстендилском краях, девочки обходят дома (в.-серб. иду у варвару), высказывая благопожелания и собирая в корзинки зерно для обрядового блюда, называемого здесь варвара [соб. зап., 1998; ЕБ: 96], в отличие от традиционного серб. варица. Отмечается и термин, обозначающий участниц процессии: в.-серб. варварке, вьрвьрќе, з.-болг. варварки. В области Горни Висок каждая участница обхода (вьрвърка) носит с собой корзинку (крошњу), куда складывает по три зерна от каждого дома; если у хозяйки, куда пришли варварке, нет своей дочери, то она, наоборот, берет из корзинки у каждой из пришедших девочек по три зерна для приготовления своей «варвары» — блюда из зерен (соб. зап., 1998). Таким образом, в небольшом ареале сербско-болгарского пограничья обрядовый термин варвара, вьрвара многозначен: он употребляется как 1) название праздника; 2) название обрядового обхода (Иду деца у вьрвару, скупљају класове: кукуруз, пасуљ; кој шта има дарује ђи [Идут дети на «варвару», собирают кукурузу, фасоль, — кто что им подарит] (с. Елица)); 3) название разного вида зерна, собираемого для обрядового блюда (И у корпе ни дају вьрвару [И в корзины им кладут «варвару»] (с. Височка Ржана)); ср. выражение: Мешано као вьрвара [Пестрое как «варвара»] (с. Брлог)); 4) название обрядового блюда, приготовленного из собранных по селу зерен фасоли, гороха, кукурузы (И после се скувају

 

 

272

 

класови, и каже: «вьрвара» [И затем сварят зерно и говорят: «варвара»] (с. Елица)).

 

Специфика рассматриваемой зоны обнаруживается и при анализе центрального в народном календаре комплекса — святочно-новогодних обычаев. На сербско-болгарском пограничье обнаруживаются такие обычаи, как выпечка большого числа обрядовых хлебцев, символизирующих различные сферы домашнего хозяйства; выпечка караваев, идентичных хлебам для обряда Слава (серб.) и Светец (болг.), с аналогичными для обоих праздников названиями; пеленание бадняка в белую мужскую рубашку; обычай приглашать на рождественский ужин диких зверей, Богоматерь, святых, Германа. Последние из названных особенностей носят исключительно архаический характер как в аспекте балканской ареалогии (например, пеленание бадняка), так и в плане генетической общности культурно-языковых традиций (ритуальное приглашение на ужин диких зверей, святых, демонов и пр., см. [Виноградова, Толстая 1995]). Обычай пеленания бадняка в белую мужскую рубаху перед тем, как внести его в дом, распространен на значительной территории сербско-болгарского пограничья. По этому признаку определяется компактный ареал в северной его части, см. карту № II-1-7. Обычай сопоставим с другими чертами обряда с «бадняком»: «кормление», преклонение перед ним и пр. (см. III-5).

 

Святочно-новогодние обычаи с обрядовым хлебом показывают внутреннее членение зоны на север и юг. Обычай выпекать большое число рождественских хлебов, символизирующих разные сферы домашнего хозяйства (например, в регионе Горни Висок готовят: «дом», «загон», «огород», «поле», «луг», «пасеку», «корову», «свинью»), характерен для северной части, причем в этом случае северная часть охватывает также и Буджак, Горни Висок, Лужницу и Нишаву с юга, Ресаву, Хомоле с запада, Банат с севера. В направлении восток — запад на сербской территории и запад — восток на болгарской территории интенсивность обычая выпекать фигурный хлеб, в названиях которого отражается символика разных сфер домашнего хозяйства, заметно ослабевает. Так, фигурный хлеб, обозначаемый посредством сельскохозяйственной лексики, встречается на всей территории Болгарии, но наибольшим числом и многообразием отличаются булочки, выпекаемые в Сочельник в северо-западной Болгарии (Видинский, Монтанский, Софийский края), в некоторых областях они объединяются под общим названием, например бъдняци — обрядовые хлебы в виде овцы, коровы и т. д. В северо-восточной Сербии разнообразные хлебцы в виде фигур или с их обозначением могут быть объединены общим названием: закони и под. (южный Банат, Болевацкий

 

 

273

 

край, Заечар, Тимок [БХ: 296; Грбић 1909: 80-81; Костић 1978: 420-421; Даничић 1900: 98]). Нередко их названия носят описательный характер: в.-серб. шарени лебови (Горни Висок), кравајци (Заглавак, соб. зап., 1997-1998). Ареальное распределение специальных наименований (тип закони) и общих, родовых (кравајци и под.) имеет конфигурацию концентрических кругов, в центре которых находится специальная обрядовая терминология, см. карту № II-1-6.

 

Рождественский хлеб, в названиях которого отражены христианские мотивы, имеет сходное географическое распространение (см. [Плотникова 1993]): в.-серб. литургија, поскур, з.-болг. кръсташ, литургија, параклис, светец, черковник. При этом различия в географии обнаруживаются на южной границе: если в регионе Заглавак (район Княжевца) фиксируется хлеб летурџија (с. Доня Каменица), то в регионе Горни Висок, как и во всем Пиротском крае (уст. сообщ. Д. Златковича), практика выпечки такого типа хлеба не отмечена. Таким образом, Горни Висок, Лужница, Нишава по разным культурно-языковым признакам могут входить в ареал севера или юга. Вхождение по какому-либо признаку в южную часть сербско-болгарского пограничья, как правило, свидетельствует об особенности, которая имеет более глубокое распространение на юг, включая не только южносербские и западноболгарские области, но и македонские (см. III-3).

 

Вхождение южной части сербско-болгарского пограничья в более широкий культурно-диалектный ареал показывает такой архаический обычай, как приглашение на рождественский ужин диких зверей, святых, Богородицы, Германа (см. [Виноградова, Толстая 1995]), фиксируемый в Пиротском крае практически повсеместно [Златкович 1998]. Большое разнообразие приглашаемых персонажей обнаруживает традиция самого восточного региона в Пиротском крае Горни Висок: это св. Илья, Богородица, дикие звери, иногда все вместе (соб. зап., 1998). Наиболее северной точкой распространения обычая оказывается Алексинацкий край, где, по свидетельству Д. Антониевича, аналогичным образом приглашали на ужин диких зверей [Антонијевић 1971: 176]. В южной части сербско-болгарского пограничья и далее, в Македонии, подобная обрядовая практика ритуального приглашения опасных персонажей на рождественский ужин широко известна [Ђорђевић 1958: 343-344; Любенов 1887: 28; Захариев 1918: 163; Пир.: 425; Делиниколова 1960: 141; Тановић 1927: 82; Китевски 1996: 29]. При сопоставлении ареалов бытования обычая на всей территории славян, как это представлено на карте С. М. Толстой, Л.Н.Виноградовой [Виноградова, Толстая, 1995:186], выявляется значительный по своему объему ареал распространения архаического обычая на самом юге Славии (македонско-южносербско-западноболгарский), не

 

 

274

 

равный периферии в традиционном смысле слова (ср. III-6), но имеющий продолжение в восточнославянских и западнославянских традициях.

 

Особый ареалогический статус имеет несколько иной, новогодний, ритуал, связанный с приглашением медведя, для которого в восточной Сербии (Ресава) готовят специальный хлеб мечки повојница 'подарок новорожденному медведю' [СМР: 202]. Обычай задабривать на Новый год медведя имеет прямые аналогии в южной Сербии в Косово, северной Македонии и Албании (см. III-3). Однако по всей восточной Сербии и в соседних западноболгарских областях известны те или иные формы ритуального обращения к символике медведя в зимние праздники: в день св. Андрея, когда медведя задабривают угощениями и называют по-родственному тетка; на Новый год, когда «медведицы приносят потомство», а потому им готовят специальный хлеб; на масленицу, когда процессии ряженых называются «медведями»: ю.-в.-серб. мечке, мечкари, макед. мечкари, з.-болг. мечкаре. Специфика наименований ряженых часто бывает обусловлена стремлением защититься от нежелательных демонических и иных вредоносных персонажей, называясь их именем и уподобляясь им во время маскарадных игр по действиям, поэтому «медвежьи» названия ряженых, их увеселительные игры с «медведем» продолжают ряд ритуальных апотропеических мер, направленных на защиту хозяйства от опасного зверя. Ареал употребления названий масленичных маскарадных процессий с символикой медведя шире, чем зона сербско-болгарского пограничья, как и в ряде других случаев, он включает македонские области.

 

Названия колядующих от ала-, связанные с семантикой уподобления нечистой силе, обнаруживаются в компактном ареале сербско-болгарского пограничья по линии южное Поморавье (Лесковац) — Кюстендилский край: в.-серб. оалник, оала, уолани, алосник, алосани 'колядующие от дня св. Игната до Рождества' [Ђорђевић 1958: 327], з.-болг. оальени (оал'ени) [Захариев 1918: 166]. Несколько севернее, в районе Прокупля и Алексинаца, а также на Ресаве и Тимоке, эти термины встречаются в качестве названий ряженых на масленицу: оле, олалије 'участники масленичной дружины, собирающие съестное' [Антонијевић 1971: 181], 'ряженые на масленицу' [Poklade EAJ: 125]. Обрядовые действия колядующих, внешний облик, ритуальный текст и многое другое отражает их стремление уподобиться демонам, с которыми они ведут символическую борьбу, надевая на себя их «личину» (ср. другое название этих обрядовых персонажей — преличени 'переменившие лик' [Ђорђевић 1958: 327]). Термины типа алосник, оала и т. п. могут быть связаны с названием известного в этих областях демонического существа ала, которое, летая по воздуху, гонит

 

 

275

 

грозовые облака, вызывает град и бурю, уничтожает («пожирает») урожай и т. д. (см. карту № II-3-4б). Термины, употребляемые как названия колядующих в Лесковацком Поморавье, по-видимому, отражают различные ступени обрядового «обращения» ряженого в нечистую силу: (х)ала > уолани ( *в-ала-н(и)) > оалник (оала — pl. оале) > оле > олалије, ср. с.-х. уобличени 'принявший какую-либо форму' ('вошедший в облик') и т. п. Наличие синонимов в том же значении 'ряженый на Рождество колядующий' алосани(и), алосник (от глагола ал-ос-ати в значении 'пожирать, уничтожать' по образцу с греческого [Skok 1: 651]) служит подтверждением предполагаемой точки зрения, ср. также алосан в иных контекстах в значении 'сумасшедший' («тот, у кого але отобрали ум или здоровье», Срем) [Караџић 1818: 4], ср. дефиницию алосати в новом Этимологическом словаре сербского языка: «очаровать, околдовать, довести до безумия (объект — человек или животное, субъект — ала, вила)» [ЕРСЈ: 131]. Компактная зона терминов от ала-, обозначающих святочных и масленичных ряженых, отмечается на юге сербско-болгарского пограничья (Лесковацкий, Враньский края, район Власотинцев, Кюстендилский край), см. карту № II-3-4б.

 

Небольшой компактный ареал также на юге сербско-болгарского пограничья образует группа терминов сироваскаре, сировари, обозначающих новогоднюю процессию ряженых с «невестой» и разыгрывающих в ходе обряда свадьбу (см. карту № II-1-9). Данное название именно для такого типа обхода распространено в окрестностях Кюстендила, Перника, Радомира в западной Болгарии и Пчиньском и Враньском краях в южной Сербии в отличие от широко известных в Болгарии и Македонии наименований идентичного происхождения (от surva-), обозначающих участников процессии с прутьями, палочками (суровачка и пр.), наделяющих окружающее плодовитостью (см. III-1). Только в небольшом ареале зоны сербско-болгарского пограничья термин от survaвыступает как синоним другим наименованиям процессий, имитирующих свадьбу (василичари, джамалари и пр.), см. карту № III-2. В юго-восточной Сербии сировари — как правило, группа ряженых парней, включающая «невесту» (снашка, баба), «жениха» (младожења) и других членов свадебной процессии (старејко, свекрва, сватови). Как и в других маскарадных шествиях, изображающих свадьбу, «невеста» несет «ребенка», сделанного из коры тыквы или дерева, а сами игры ряженых сопровождаются эротическими элементами (например, в Пчине старые бабы пытаются ущипнуть «невесту»). Участники процессии несут колокольчики (звона), палки и создают огромный шум, чтобы разогнать нечисть (каркаконџуле), которая активизируется в период святок и наносит вред людям, скоту, урожаю. Участники шествия страшными

 

 

276

 

голосами выкрикивают: «Сирово — бурово!» или «Сирово!», на что из дома им отвечают: «Борово!» (Буяновац). Далее следуют традиционные пожелания достатка, приплода, урожая и одаривание со стороны хозяев (мясо, ракия, мука, сахар). Если хозяева не открывают двери дома, сировари выкрикивают угрозы и проклятия, например: «Никад ти се нéке отворит куќа!» [Пусть никогда не откроется твой дом!] (с. Ябланица, Пчиня, соб. зап., 1998) или «Сирово борово и све по кући ћораво!» [Сырое — сосновое, всё в доме кривое!] (Буяновац) [Недељковић 1990:204; Николић-Стојанчевић 1974:535; ГЕМБ 43/1979: 222-223].

 

Терминология масленичной обрядности отличается многообразием вариантов названий в зоне сербско-болгарского пограничья (см. названия последнего дня масленицы, ритуальных костров и факелов, карты № II-1-10; II-1-11а). При картографировании обозначений масленичной игры с подвешенными предметами выявляются компактные ареалы различных ономатопеических терминов в этой зоне. На достаточно небольшой территории пограничья отмечаются наименования типа «клоц(к)ане»: в. -серб. клоцање (с. Доня Каменица, МДАБЯ, соб. зап.; с. Ново Корито, соб. зап.; Болевацкий край [Грбић 1909: 33-34]), з.-болг. клоцкане (с. Железна вблизи Чипровцев, зап. Е. С. Узеневой, А. А. Плотниковой; Чипровци [ЧО: 24-25]); южнее обнаруживаются ареалы наименований типа «аньчане»: в.-серб. àњћам 'хватать зубами во время масленичной игры подвешенный кусок пирога' (Горни Висок, соб. зап.), з.-болг. àн'кяне (р-н Берковицы, зап. Е.С.Узеневой), ю.-серб. àњкање (Пчиня, соб. зап.) и «лаяне»: ю.-в.-серб. лајàње (Бабушница, уст. сообщ. Д. Златковича), лају се јајца (Лесковацкая Морава [Недељковић 1990: 138-139]), лају на jaje (Косово поле [Дебељковић 1907: 259]), лàјање јајца (Пчиня, соб. зап.), при этом имитируется лай собаки (Пчиня, соб. зап.). Практически на всей территории сербско-болгарского пограничья, а также в примыкающих к нему регионах северной Македонии известны термины типа лам(к)ање/лам(к)ане, причем зона этих наименований расширяется далее на восток (р-н Самокова [Ангелова 1948: 214], Пирдопа [БД 4: 115], Ловеча [Лов.: 306]), см. карту № II-1-12.

 

Балканославянский весенний обряд ритуального доения овец, совершаемый в день св. Георгия (23.IV/6.V) с апотропеическими и продуцирующими целями, наиболее выразительный характер имеет в сербско-болгарском пограничье (в.-серб. млзигруда, музигруда, музи-грудва, болг. премуз, премлаз, предой, музница). Именно здесь известно наибольшее число ритуальных предметов для доения и магических действий участников обряда [соб. зап. 1997-1998; Колева 1981: 31—41; ЕБ: 122—124]. К характерным признакам сербско-болгарского пограничья относятся следующие элементы обряда первого доения

 

 

277

 

овец: ритуал плетения венков для животных, частей дворовых построек и молочной посуды; выпечка специального хлеба в виде кольца (с последующим гаданием о количестве удоев при катании хлеба); пропускание первых струй молока через предметы с отверстием (хлеб, кольцо, венок) или детали ткацкого станка и др.; обычай класть под ведро перед первым доением различные предметы и закапывать их впоследствии в муравейник («чтобы овцы плодились, как муравьи»), подробнее см. [СД «Доение ритуальное»].

 

Южнославянский окказиональный обряд вызывания дождя, исполняемый в восточной части южнославянского культурно-языкового пространства девушками или девочками, на сербско-болгарском пограничье обозначается бблыним числом наименований относительно традиционных прпоруша (запад) / додола (преимущественно запад) / пеперуга (восток). Разнообразие в лексике и терминологии традиционной народной духовной культуры — типичная черта этой зоны — отчетливо проявляется и в данном случае (см. карту № II-1-16). Помимо названий типа додола и пеперуга, в узкой восточносербской приграничной зоне Горни Висок и далее на юг к Димитровграду, а также в окрестностях Враня, Ниша и Лесковаца (Сербия) [соб. зап., 1998; Маринов 1984: 727] и регионе Граово (Болгария) [ЕБ: 126; СбНУ 1958: 739; Атанасов 1987: 169] фиксируются названия типа рос(о)манка букв. 'выманивающая дождь (росу)' для обозначения обряда вызывания дождя и его участников. При этом ареал употребления лексемы роса в значении 'дождь' в фольклорных текстах, составляющих неотъемлемую часть обряда вызывания дождя, значительно шире. Б. Сикимич определяет этот ареал как «восточный южнославянский», где отмечает парадигматические (росица, русицъ, русица) и синтагматические (ситна роса, росна киша) связи лексемы роса в фольклорных текстах [Сикимић 1996: 165]. Географический анализ отмеченных употреблений показывает их тяготение к сербско-болгарскому пограничью, хотя и значительно расширяет этот ареал: например, ситна роса фиксируется исследовательницей в текстах из Македонии (Струга, Прилеп, Дебар, Охрид), Болгарии (Орханийско (Ботевград), Панагюриште), Сербии (Косово, Левач). В областях, где названия обряда связаны с семантикой дождя, лексема роса в том же значении обнаруживается и в текстах исполняемых песен. Так, в с. Насалевцы недалеко от Трына летом при продолжительной засухе собираются несколько женщин, берут ведро с водой, букет цветов, идут от дома до дома, окропляя их водой, и поют: «Бога молим да зароси ситна роса, да пролади равно пол'е, ой господи, помилуй!» [Бога молим, пусть пойдет мелкий дождик, охладит ровное поле, ой, господи, помилуй!]. В каждом доме хозяйка кладет в ведерко монеты в качестве вознаграждения.

 

 

278

 

Женщин — участниц обряда называют рòсоманк'е [Атанасов 1987: 169]. В регионе Горни Висок (села Дойкинцы, Брлог, Еловица, Височка Ржана) весь обряд называется рòсман (нòсимо рòсман); главный персонаж обряда, ряженая в невесту девочка, которую водят по домам и обливают водой, — Рòсман, а все участницы обряда — рòсманће (рòсманке) (соб. зап., 1998).

 

Специфика наименований осеннего дня, посвященного защите дома и хозяйства от мышей, обнаруживается в характерных для сербско-болгарского пограничья терминах типа «Миштров день», возникших путем наложения представлений о дне св. Димитрия (серб. Митровдан) и следующем за ним «мышином» дне: в.-серб. Ми́штровдьн, з.-болг. Мѝстровден. Подобные наименования охватывают практически всю зону сербско-болгарского пограничья, причем для северной ее части характерны наименования типа Миштровдьн (Заглавак, Горни Висок, Лужница и Нишава [соб. зап., 1997-1998; Ђорђевић 1: 306]), а для южной — Мистровдьн (Власотинцы, Пчиня в Сербии, соб. зап. 1998), как и в западной Болгарии (Мистровдьн, Мистров-ден, Бурел, Кюстендилский край [Любенов 1993: 258; Захариев 1918: 161-162]), включая Пиянец на юго-западе Болгарии (Мистровден [Захариев 1949:187]), см. карту № ΙΙ-1-1.

 

Распространенное в восточной части южнославянского культурно-языкового пространства чествование осенних дней (3, 5, 7, 9 дней, начиная от 11.XI/24.XI), посвященных волку, волчьей стае, с целью защиты от них зимой, в зоне сербско-болгарского пограничья отмечено специальными названиями типа Мратинци. в.-серб. Мратинци, Мратињци (Заглавак, Горни Висок, Власотинцы, Пчиня, соб. зап., 1997-1998), макед. Мартинци, М'ртенци (Радовиш, Гевгелия [Делиниколова 1960: 172; Китевски 1996: 173]), Мартинија (Охрид, Дебарца [соб. зап., МДАБЯ, 1999; Китевски 1983: 87]), Мратињаци (Скопска Котлина [Филиповић 1939: 404]), з.-болг. Мратин'аци, Мратинци (окрестности Самокова, Пиянец, Каменица, Бурел, р-н Белоградчика [Ангелова 1948: 223-224; Захариев 1949: 187; Захариев 1935: 228; Любенов 1993: 258; Маринов 1984: 89]), см. карту № II-1-2. Празднование «волчьих» дней известно в других областях Болгарии под иными названиями; это лексемы, мотивированные семантикой 'волк' (преимущественно дериваты от *vьlk-): болг. Влчаци, Вучл'аци, Вълчи празници, Вълчи денови, Въчките дни и т. п.; в отдельных пунктах Македонии: В'лков празник, В'лчи празници (Гевгелия [Тановић 1927:16; Китевски 1996:173]).

 

В селах сербско-болгарского пограничья, где распространено название Мратинци (Мратињци), известен развитый комплекс ритуалов, включающий жертвоприношение в виде черного петуха

 

 

279

 

или цыпленка, называемого мратѝњак (Заглавак, соб. зап., 1997). Этот термин компактно распространен в северной части пограничья (северо-западная Болгария, Тимок, Сврлигский край в северо-восточной Сербии), а также в южносербских регионах (р-н Власотинцев, Враньский край), тогда как сам ритуал приношения жертвы в виде петуха охватывает более широкий ареал: отмечается в р-не Алексинаца, в Пиротском крае, в Косово и в Кюстендилском и Босилеградском краях в западной Болгарии, см. карту № ΙΙ-1-2.

 

Кроме того, для сербско-болгарского пограничья характерен долгий период празднования «волчьих» дней, в последний из которых волки должны быть «разогнаны» (в.-серб., ю.-в.-серб. растурница, растурњак [соб. зап., 1997-1998; Пантелић 1974: 215], з.-болг. разтурнико [Соф.: 257]). Характерная для этого ареала разветвленная система представлений, связанных с «волчьими» днями народного календаря, включает также поверье о наиболее опасном в этот период предводителе волчьей стаи (в.-серб. Кривељан [соб. зап., Пиротский край, 1997], з.-болг. Кривио, Кривчо, Кацулян [Соф.: 257] и др.).

 

 

    СЕМЕЙНАЯ ОБРЯДНОСТЬ.

 

Во время этнолингвистического обследования приграничного восточносербского края Горни Висок (1998), а также и предыдущих исследований Т. Панайотовича, Д. Златковича были записаны подробные рассказы местных жителей о своего рода уникальном старинном предсвадебном обычае, который в других регионах Пиротского края не отмечается. Обычай был условно назван Лада по его наименованию в ряде сел на северо-востоке края (Дойкинцы, Брлог, Еловица, Рсовцы): лàду прàвимо 'устраиваем ладу', пошлè девòјће на лàду 'отправились девушки на ладу', хотя часто встречаются и иные термины — прàвимо дèну 'устраиваем дену' (Височка Ржана, Росомач), вѝју бèну 'вьют бену', (Еловица), прàви се урỳбница 'устраивается урубница' (Росомач, Сенокос, Болевдол, Горни Криводол, Гуленовцы) [Златкович, Плотникова 1999]. Под именем «Лада» ритуал кратко описан Т. Панайотовичем в книге, посвященной обычаям населения Пиротского края (Дойкинцы, Брлог, Рсовцы) [Панајотовић 1986: 49]. Кроме того, из ряда этнографических источников известны аналоги описываемого ритуала на сопредельной территории северо-запада Болгарии (Врачанский, Белоградчицкий, Берковицкий, Оряховский районы) [Маринов 1984: 452-455; Елчинова 1989: 108-124], где весь обычай называется ладуване, а основной персонаж — лада [Маринов 1984: 453]. При этом особая степень сохранности ритуала в Болгарии отмечается в селах, расположенных вдоль болгарско-сербской границы на территории горного массива Стара Планина [Елчинова 1989: 113; Иванова 1995: 131], т.е. ближайших к региону Горни Висок в Пиротской области. Как отмечают болгарские

 

 

280

 

исследователи, на территории вне северо-западной Болгарии подобные обычаи не встречаются [Иванова 1995: 131]. Таким образом, ритуал имеет четкую локализацию на севере сербско-болгарского пограничья (см. карту № III-2) [5].

 

Предсвадебный ритуал «лада» представляет собой своеобразный «канун» самого свадебного обряда, повторяя и дублируя его компоненты. Приготовления к исполнению ритуала происходят в доме жениха, куда собираются все участницы, причем каждая девушка приносит цветы или веточки вечнозеленых растений для венков на посуду с ракией и для украшения ворот и дверей дома жениха. Затем вся процессия во главе с главным персонажем — ряженой в невесту девушкой — с песнями и музыкой движется по селу к источнику, где совершается основное действие ритуала: «невеста» трижды набирает воду. Другой значимый компонент ритуала — приготовление «невестой» одного из свадебных хлебов, осуществляемое перед отправлением к источнику или по возвращении в дом с водой для замешивания этого хлеба. Шествие процессии по ряду признаков уподобляется настоящей свадьбе, в частности — ритуалу посещения источника настоящей невестой в первый день после свадьбы. В целом предсвадебный обычай «лада» включает большое число архаических элементов (продуцирующие и апотропеические обрядовые действия, связь с культом предков и др., см. [Златкович, Плотникова 1999; СМЕР: 325-326]).

 

Иная терминология, обслуживающая сферу семейной обрядности, свидетельствует как о наличии компактных замкнутых зон в области сербско-болгарского пограничья, так и о пестроте, разнообразии общей лексической картины в этом ареале. Ритуальные действия невесты с ребенком — участником свадьбы здесь весьма многообразны: известно «укачивание», «баюканье» ребенка и более характерное для юга сербско-болгарского пограничья — легкое битье, шлепание, пощипывание, т.е. действия, предпринимаемые с целью вызвать плач ребенка. Соответствующие действиям названия могут быть известны только в этом ареале; таковы наименования с корнем ниш-/них-. Так, невеста должна обязательно покачать, подбросить ребенка вверх. Эти ритуальные действия исполняются невестой во многих болгарских, сербских и македонских селах, но только на болгарско-сербском пограничье они закреплены лексически, в обрядовом

 

 

5. На карте отмечены следующие пункты фиксации обряда: область Горни Висок в восточной Сербии (соб. зап.), с. Копиловци, р-н Монтаны в северо-западной Болгарии [Маринов 1984:453-454], села Главановци, Говежда, Дива Слатина, Дылги Дол, там же [Елчинова 1989: 112], с. Чупрене, р-н Белоградчика [Маринов 1984: 453-454], с. Рабиша, там же, севернее Белоградчика [Маринов 1984: 453], села Малорад, Алтимир, р-н Оряхова, с. Чирен, р-н Врацы [Там же: 453].

 

 

282

 

названии ребенка: в.-серб. понишàвче (с. Ново Корито, соб. зап.), понишало (Заечар [Ђорђевић 1990: 70]; с. Вратарница [Sobolev 3: 123]), з.-болг. понишок [ЕБ: 187].

 

Та же модель и те же функциональные особенности употребления термина для обозначения достаточно распространенных ритуальных действий невесты характеризуют наименование шљáпенче (Пиротский край) — «маленький мальчик, которого невеста при входе в дом мужа берет у свекрови, слегка бьет по щеке и одаривает яблоком» [Живковић 1987: 175]. По всей видимости, невеста «шлепает» мальчика для того, чтобы он расплакался. Подобные ритуальные действия невесты известны в соседних западноболгарских областях (невеста бьет мальчика по щеке или заставляет его расплакаться иным способом [Арнаудов 1931: 127; Атанасов 1987: 170; Захариев 1918: 115]), однако названия, мотивированные подобными действиями, отсутствуют. По свидетельству X. Вакарелского, у болгар на пороге или внутри нового дома невесте дают маленького мальчика, она его обнимает, целует, а затем ей следует довести его до слез, «чтобы родить самой» [Вакарелски 1974: 486], т.е. подразумевается имитация благополучных родов (ср. поверье у сербов Баната: если накоњче расплачется на руках у невесты, то она родит собственных детей [Босић 1991а: 148]).

 

Наименования ребенка — участника свадьбы с внутренней формой 'ребенок-пасынок' отмечены лишь на юге Сербии, северной Македонии и западной Болгарии, т. е. по степени распространения этот тип наименований характеризует южную зону сербско-болгарского пограничья: макед. пасторче (Скопска Црна Гора [Ђорђевић 1990: 70]), болг. пасторче [ЦвРом, Пернишко], пасторче (окрестности г. Трын [Атанасов 1987: 170]), ю.-серб. пајсторче (Верхняя Морава, Изморник [Vukanović 1986: 280]), см. карту № III-2. Подобными терминами маркируется игровая ситуация ритуала: на время обрядовых действий мальчик становится «приемным» ребенком невесты. Именно в селах на юго-востоке Сербии и западе Болгарии известны ритуальные действия невесты с целью заставить ребенка расплакаться: шлепание, легкое битье и даже укус (многочисленные свидетельства того, что невеста должна укусить мальчика накоњче, заставляя его расплакаться, отмечаются в юго-восточной Сербии от Враня до Босилеграда [Архив ЕАЈ — Вране]), что нередко усиливает игровую ситуацию ритуала с ребенком-«пасынком». В окрестностях Перника пасторче — мальчик, которого невеста поднимает, целует, кусает и легко ударяет при входе в дом жениха [ЦвРом, с. Рани-луг, Пернишко]. Обусловленное спецификой ритуала «плохое» отношение невесты к ребенку лежит в основе мотивации терминов типа пасторче. В этой связи необходимо отметить еще один значимый для семантики ритуала

 

 

282

 

термин — копиле (северо-восток Сербии, окрестности Пожаревца [Архив EAJ]), что значит: 'ребенок без отца', 'незаконнорожденный' (слово имеет негативные коннотации, часто употребляется как ругательное), а следовательно — счастливый, приносящий счастье ребенок. В этих случаях участие в ритуале именно такого мальчика призвано обеспечить молодым мужское потомство. В целом карта названий ребенка — участника свадьбы характеризует сербско-болгарское пограничье как одну из самых неоднородных в лексическом отношении зон: здесь можно встретить практически все типы номинации самого маленького участника свадьбы (см. карту № II-2-4).

 

Северная часть сербско-болгарского пограничья характеризуется специфической терминологией из сферы погребальной обрядности. Распространенными здесь являются названия поминок помана как обозначение трапезы, совершаемой сразу после погребения (окрестности Заечара, Заглавак) или в последующие дни в течение года (окрестности Кладова, Неготина, Заечара в Сербии и округ Видина, Бяла Слатины и других областей [6] в северо-западной Болгарии); наименование погреј (погрей) как обозначение поминок в течение года (Заглавак, северо-западная Болгария); см. карты № II-2-6а и II-2-6б.

 

Терминология погребальных голошений показывает наличие компактных северного и южного ареалов в сербско-болгарском пограничье, характеризующихся соответственно терминами викан'е (север: Горни Висок в Сербии и окрестности Видина, Берковицы, Софии в Болгарии) и вијан'е (вијеж и под. от *viti) (юг: Заглавак, Пиротский край, Заплане, Власотинцы, Лужница, Лесковацкое Поморавье, Пчиня в Сербии; Скопска Црна Гора в Македонии; Кюстендилский край и Пирин в Болгарии), см. карту № II-2-5.

 

 

    НАРОДНАЯ МИФОЛОГИЯ.

 

Небольшой ареал образует терминология, обозначающая в сербско-болгарском пограничье вампира (ходячего покойника) и мотивированная символикой тени: в.-серб. тенац, заглав., пирот. тенъц, с.-з.-болг. тенец [соб. зап. 1997-1998; Динић 1988: 276; БМ: 45; Вакарелски 1974: 491]. В центральных сербских областях преобладает название вампир, в западной зоне (включая восточную Герцеговину) — вукодлак; в болгарских — вампир, върколак, волколак, в Родопах — джин, дракус, см. карту № II-3-2. Названия типа тенъц на этом фоне исключительно и компактно группируются на сербско-болгарском пограничье, занимая зону Заглавака, Буджака, Горни Висок в Сербии и район Белоградчика в Болгарии. Значение термина преимущественно здесь известно как 'ходячий покойник',

 

 

6. Для северо-западной Болгарии Д. Маринов не дает точной географической локализации мест употребления термина помана [Маринов 1984: 542]; эти названия отсутствуют и в исследованных селах восточнее и западнее р. Искыр у Ст. Генчева [Генчев 1968:189].

 

283

 

т. е. относительно безобидный для людей ночной демон, который является близким, принимая облики животных, устраивает в доме беспорядок (открывает двери, ворота, выпускает скот, сбрасывает предметы утвари, рассыпает муку и пр.). Неизвестны рассказы о том, что он пьет кровь, однако бытуют те же средства защиты от него, что и в других южнославянских регионах: пока покойник находится в доме, его «накалывают» иголкой», «надсекают» ножом, ножницами, охраняют от домашних животных, чтобы они не перепрыгнули через покойного, а ходячего мертвеца прокалывают шипом боярышника (глог), после чего от него остается некая жидкость, похожая на кровь, а кожа сдувается и сморщивается. В этих же краях фиксируется и соответствующая терминология превращения в вампира: тенчи се, утенчи се, натенчи се, редко — сенча се, например: «Кàжу: „Тèнчи се". Ако га прерѝпе мàчка, кàжу: ,,Òн се утèнчи". Ma, нѝје се тенчѝл...» [Говорят: «Становится вампиром». Если через него перепрыгнет кошка, говорят: «Он станет вампиром». Да не становится он вампиром...] (с. Ново Корито, р-н Княжеваца, соб. зап.). Добавим, что в качестве синонима к тенъц в селах сербско-болгарского пограничья выступает лексема вампир, а также плтеник, плтник и под. (северо-западная Болгария).

 

Лексическое разнообразие терминологии традиционной народной духовной культуры — важная черта сербско-болгарского пограничья. Кроме того, наблюдаются и такие явления, как высокая семантическая вариативность одной лексемы. К чрезвычайно продуктивным можно отнести лексему ала, для которой в этой зоне (нередко — в одном и том же селе) фиксируется большое число взаимосвязанных значений, каждое из которых образует основу какого-либо культурного текста. К этому следует добавить наличие большого числа фразеологических оборотов и словесных клише, связанных с основными характеристиками концепта ала. В сербско-болгарском пограничье для термина фиксируются следующие значения: 'чудовище, змееподобное существо женского пола'; 'природное бедствие, буря, ураган, ветер с градом'; 'прожорливый человек'. Синонимом к ала в этих значениях в других балканославянских областях выступают: макед., ю.-болг. ламја, ю.-серб. кулшедра. Дериваты от ал- имеют тот же спектр значений. Прежде всего, это лексика, непосредственно связанная с представлениями о нечистой силе, демонах, отождествляемых с непогодой: в.-серб. áле 'вихрь как воплощение и место пребывания злых духов' — «Ми зовèмо àле. Кад пòјдемо сьг у пòље, и дỳва вèтьр и свр̀та га овàк па га нòси овàк у небо. Tòj смо звàли àле. А ми дỳмамо: „Тфу, àле посèре ми се, помòча ми се!"» [Мы называем «алы». Когда пойдем сейчас в поле, и дует ветер, и крутит вот так, и уносит что-нибудь в небо. Это мы называем «алы». А мы говорим: «Тьфу,

 

 

284

 

алы, с... мне хочется, сс... мне хочется!»] (Заглавак, соб. зап., 1998); аламýња 'вихрь, непогода', али́на 'сильный ветер, непогода' (южная Сербия [Златановић 1998: 17]), алетѝна 'буря, ураган' (Бурел [Любенов 1993: 16]). Кроме того, большое число наименований относится к обозначению вредоносного воздействия демонов але на человека: але 'опасный для здоровья человека вихрь, ветер' — «Каже, свртèше се àле и òнда, каже, повредѝше га» [Говорят: «Стали вертеться „алы" и ему навредили»] (Заглавак, соб. зап., 1998), ю.-серб., ю.-в.-серб. аловито (дрво) 'опасное для здоровья человека (дерево)' (дерево, где обитают але) [Златановић 1998: 422], аљава (слива) 'слива, где живут самовилки, ветер, нечистая сила' (Власотинцы, соб. зап., 1998), ударѝле га àле, ишчепѝло га тòј, състѝгле га àле [букв. 'ударили его «алы»', 'схватили его «алы»'] 'паралич, беспамятство, полученные около деревьев через воздух', заузèле су га àле 'психическое, нервное заболевание человека' — «Àле га заузèле, кој je сьмьнѝт мàлко, нè зна. Па, сьмьнѝт — нè баш при себе» [«Алы» его захватили, того, кто не в себе немного. Да, помешанный — немного не в себе] (Заглавак, с. Ново Корито, соб. зап., 1997). Представления о том, что попавший в эпицентр бури, вихря, называемых ала, але, человек заболевает, начинает страдать душевным и психическим расстройством, мотивируют целый ряд прилагательных и глаголов с корнем ал-: з.-болг. àлнет 'наивный, глуповатый', алосàн 'буйный, сумасшедший', алочà 'невоздержанный, неспокойный, неуравновешенный человек' (Бурел [Любенов 1993: 16]); уаљáвим 'вызывать телесные или душевные повреждения' — «Taj вода je испод аловито дрво, може да те уаљави» [Эта вода из-под дерева «ал», может тебе нанести вред] (Црвени Град [Златановић 1998: 422]); оаљáвим 'начать себя вести неестественно' [Там же: 259], алòсуем се 'притворяться глуповатым' (Бурел [Любенов 1993: 16]). Такая неотъемлемая характеристика демонов, как прожорливость, становится мотивирующим признаком лексики со значениями 'толстеть', 'обжора', 'лакомка': ю.-серб. алосýем се 'сильно толстеть', алоси́ја 'толстый человек' (Вране [Златановић 1998: 18]), алоси́йа 'ненасытный человек' (Бурел [Любенов 1993: 16]). Народные способы защиты от нечистой силы посредством уподобления ей при маскарадных шествиях и играх объясняют ряд значений терминов традиционной народной культуры, связанных с ряжением, а также «запугиванием», например, оáла 'колядующий'; óла 'ряженый в маске'; 'пугало на огороде' (южная Сербия [Златановић 1998: 259, 268]), см. также раздел «Народный календарь», где делается обзор связанных с корнем -ал- наименований святочных и масленичных ряженых в сербско-болгарском пограничье. Следует отметить, что лексика, связанная с представлениями о демонах але, отчасти известна и в других сербских областях, однако высокая

 

 

285

 

концентрация разнообразных ее значений наиболее типична для сербско-болгарского пограничья, см. карту № ΙΙ-3-4.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]