В «интерьере» Балкан: Юбилейный сборник в честь Ирины Степановны Достян

 

4. РУССКО-ЧЕРНОГОРСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В XVIII В.: ОТ ПРУТСКОГО ПОХОДА ПЕТРА I ДО ОКОНЧАНИЯ РУССКО-ТУРЕЦКИХ ВОЙН

 

Ю.П. Аншаков 

 

 

В XVIII веке Черногория была маленькой горной страной, расположенной на юго-западе Балканского полуострова. Она граничила с Северной Албанией и Герцеговиной, находившимися под турецкой властью, с венецианскими, а после падения республики Св. Марка (1797 г.) — с австрийскими владениями на Далматинском побережье. Черногория обладала известной долей политической самостоятельности еще в XVII веке. Вероятно, первым из россиян это обстоятельство заметил П.А. Толстой, отмечавший в путевом дневнике, что вблизи Котора и Пераста «живут вольные люди, которые называются черногорцы. Те люди веры христианской, языка славянского, и есть их немалое число; никому не служат, временем войну точат с турками, а временем воюются с венетами» [1]. Единственный признак вассальной зависимости Черногории в XVIII в. — это крайне редкая уплата харача, собираемого при помощи военной силы, который скорее следует рассматривать как вынужденный откуп, нежели дань. Однако Порта игнорировала реальное положение вещей и продолжала считать Черногорию частью Османской империи.

 

XVIII век — век русско-турецких войн, и здесь интересы России и Черногории тесно сомкнулись. Черногории была необходима русская помощь и поддержка в создании полностью независимого от Турции государства, но и Россия была заинтересована в черногорцах. Их воинственность и постоянная готовность к антитурецкой борьбе делала Черногорию ценным союзником России. Среди славянского населения Балкан именно черногорцам и Черногории, вплоть до Первого сербского восстания 1804-1813 гг., отводилось главное место в балканской политике России.

 

Начиная в 1711 г. Прутский поход, Петр I рассчитывал на антиосманское выступление балканских народов, поэтому он обратился к балканским

 

 

82

 

христианам с призывом оказывать помощь русским войскам. Черногория, вдаваясь клином в турецкие владения, могла служить важным пунктом для военных операций против турок на Балканах.

 

С грамотой Петра I, содержащей призыв к православным вспомнить о былой славе балканских христиан и, объединив свои силы с русским войском, прогнать турок «в старое их отечество, в пески и степи аравийские» [2], в марте 1711 г. в Черногорию были направлены полковник М. Милорадович и капитан Иван Лукачевич. Оба российских эмиссара были профессиональными военными; уроженцы здешних мест, они хорошо ориентировались в местной обстановке.

 

Грамота Петра I была зачитана в доме митрополита Данилы, духовного и светского правителя Черногории, где совместно со старейшинами (сердары, воеводы, кнезы) было принято единодушное решение: «С первой вестью о русском наступлении выступить против войск Османской империи».

 

Черногорцы сдержали свое обещание. В начале лета 1711 г. они начали боевые действия против турок. Назначенный главнокомандующим М. Милорадович и митрополит Данило возглавили войско, насчитывавшее около 30 тысяч бойцов. К черногорцам примкнули герцеговинцы и жители соседней с Черногорией горной области Брды. Вначале боевые действия югославянских союзников России проходили успешно. 15 июня турецкие войска были разбиты у Гацко (Герцеговина). В письме российскому консулу в Венеции Д.Ф. Боцису М. Милорадович сообщал, что в ходе боев «многие деревни сожгли, многие дистрикты пустыми учинили, много турецких голов назад принесли, многих пленными учинили» [3]. Однако отсутствие артиллерии и достаточного количества боеприпасов не дало возможности овладеть такими опорными и хорошо укрепленными пунктами, как Никшич, Спуж, Требинье, Грахово.

 

Оценивая действия югославянских союзников России, следует признать их в целом успешными. Укрывшиеся в городах турецкие войска были изолированы и разобщены. Однако эти военные успехи не получили дальнейшего развития из-за неудачного для России Прутского похода и заключения мира с турками (июль 1711 г.), ликвидировавшего результаты Азовских походов.

 

Черногорцы долго не хотели верить доходившим известиям об этом и продолжали воевать с турками. В июле 1712 г. они разбили турецкие

 

 

83

 

войска при Царевом Лазе. События на Пруте нашли отражение в черногорском эпосе. В народной песне отмечалось, что Петр I заключил мир «с турком не по воле, но по неволе», и, узнав об этом, «заплакал и мал, и велик, всяк жалел царя православного».

 

Порта не простила черногорцам их участия в боевых действиях на стороне России. В том же 1712 г. 20-тысячное турецкое войско под командованием Ахмеда-паши напало на Черногорию, опустошило Цетинье, главную резиденцию черногорских митрополитов, и разрушило монастырь. Вскоре после этого русские эмиссары покинули Черногорию, но отношения с черногорцами и их владыками не прервались. В ноябре 1713г. Данило писал Петру I, прося у него решительного ответа, что делать черногорцам: «Мы с неприятелями до сих пор еще верного мира не имеем, также и венециане озлобляют нас тайным лукавством, сносятся с турками к нашему вреду... Премилостивейший государь, царь непобедимый! Призри на озлобление наше, наставь нас, что нам делать! И как от врагов наших спасение получить?» [4]. С этого времени митрополит окончательно становится приверженцем России. В том же 1713 г. в письме к своему брату Раде он подчеркивал: «Я — Москвы, Москвы, Москвы. Говорю, говорю, говорю: чей я — того и вся земля» [5]. Отныне Россия для черногорцев стала символом веры и надежды в их освободительной борьбе, деле государственных преобразований, а культ Петра Великого навсегда утвердился в сознании черногорцев и их церковных иерархов.

 

В 1714 г. турки повторили карательный поход против черногорцев. На сей раз 30-тысячное войско возглавил боснийский визирь Нуман-паша Чуприлович, который огнем и мечом прошел по всей Черногории. Визирь отдал войскам приказ без пощады сравнять ее с землей, отсечь как можно больше голов, и чтобы даже «камень на земле, которую покорили, сделался красным от крови черногорской».

 

Фирман султана Ахмеда III предписывал взять митрополита Данилу живым и доставить в Стамбул для последующей казни, поэтому тот вынужден был бежать из Черногории и укрыться в венецианских владениях (в Боке Которской), одновременно около 600 черногорцев, не пожелавших покориться туркам, укрылись в горах.

 

Митрополит Данило из Боки Которской отправился в Вену, а затем в Петербург, куда прибыл в апреле 1715г. Черногорский владыка получил

 

 

84

 

аудиенцию у Петра I и подал ему прошение. В нем митрополит ходатайствовал об установлении покровительства России над Черногорией, просил о выделении денежной помощи пострадавшим от турецкого нашествия черногорским монастырям, богослужебных книг и церковного облачения, а также о награждении особо отличившихся черногорцев, участников антитурецкого восстания [6].

 

Просьбы владыки не остались без внимания. В июле 1715 г. царь издал жалованную грамоту, в которой благодарил своих югославянских союзников за помощь в войне с Турцией. Российский монарх замечал, что потребовавшая больших затрат «нынешняя дологопротяжная с еретиком королем шведским война» не дает ему возможности по достоинству наградить всех. Всё же черногорцы награждались 160-ю золотыми медалями с портретом Петра I, 5-ю тыс. рублей «на воспоможение разоренным людям». Кроме того, митрополит Данило получил 5 тыс. рублей на восстановление монастырей и оплату военных долгов [7]. Россия в тот период находилась в мирных отношениях с Османской империей, поэтому Петр I призвал всех югославян, в том числе и черногорцев, соблюдать мир с турками, но быть готовыми по первому зову России вновь включиться в антитурецкую борьбу. Учитывая, что в ходе боевых действий пострадал Цетинский монастырь, Петр I специальной грамотой установил постоянную субсидию Цетинскому монастырю (500 рублей через два года на третий). С этого времени черногорцы и их владыки стали считать, что Черногория находится под покровительством единоверной и единокровной России.

 

Установление политических связей между Россией и Черногорией оживило и церковные взаимоотношения между Цетинской митрополией и русским Синодом. Черногорская церковь стала получать из России церковное облачение для священников, в том числе и владык, церковные книги и пр. Предполагалось, что в последующие годы Россию будут посещать не только черногорские митрополиты, но и другие священнослужители. Черногорскому духовенству разрешалось собирать пожертвования в русских храмах.

 

Прорусская ориентация Черногории не препятствовала сохранению довольно тесных отношений с Венецией. К этому обязывало близкое соседство, а также зависимость Черногории от рынков венецианского Приморья. Кроме того, когда Венеция вступала в войну с Турцией,

 

 

85

 

черногорцы забывали прежние обиды и проявляли готовность воевать против общего неприятеля. Во время войны Священной лиги 1714–1718 гг. Черногория вновь встала под политическую защиту республики Св. Марка и оказала значительную помощь венецианцам в военных операциях в Далмации.

 

При Даниле отношения между Черногорией и Венецией не были искренними с обеих сторон, здесь каждая сторона преследовала свои цели. Черногория рассчитывала при помощи Венеции добиться успехов в освободительной борьбе. В свою очередь, Венеции черногорцы были нужны только как активная и хорошо подготовленная военная сила, которая успешно использовалась республикой в войнах с Турцией. В конечном итоге в выигрыше оказалась Венеция, по-своему «отблагодарившая» черногорцев. По условиям Пожаревацкого мира (1718 г.) между Турцией и Венецией приморские общины Черногории (Грбаль, Майне, Поборе, Браичи) отошли к Венеции, лишив Черногорию выхода к Адриатике. Как ни парадоксально, но тогда для черногорцев объективно было выгоднее не ввязываться в эту войну, и чтобы Турция, их главный враг, одержала в ней верх. В таком случае для Черногории сохранялось статус-кво, а перешедшие под власть Венеции приморские общины остались бы в составе Черногории. Пожаревацкий мир положил конец тесному военному сотрудничеству Черногории с Венецией. В июле 1729 г. власти Далмации предупреждали дожа, что митрополит Данило, «поощряемый русским золотом, внушил черногорцам преданность царю в ущерб Венеции».

 

После смерти Данилы в 1735 г. на митрополичий престол взошел его племянник Савва (1735-1781), проявивший себя безвольным и слабым правителем. Во внешней политике новый митрополит попеременно придерживался то прорусской, то провенецианской позиции. В 1729 г. генеральный провидур (наместник) Далмации Д. Дольфини сообщал властям республики, что владыка Савва искренне предан России «по вере и по завещанию своего дяди», и называл его человеком, опасным для Венеции. Несколько позже другой провидур, Ф. Гримани, замечал, что у Саввы «в сердце укреплена преданность Венеции» [8]. В дальнейшем провенецианская ориентация Саввы будет усиливаться.

 

Во время русско-турецкой войны 1735-1739 гг. черногорцы поначалу не проявили какой-либо военной активности. За это сербский патриарх

 

 

86

 

Арсений IV упрекал их: «Удивляет меня Черногория, когда государства живут в мире, тогда вы воюете против врагов христианства, а сейчас сидите тихо и не подаете голоса» [9]. Этот укор возымел действие, и черногорские четы в 1737 г. совершили большое количество боевых рейдов в Герцеговину.

 

1740 год стал знаковым в развитии русско-черногорских отношений, и помогли этому, сами того не желая, венецианцы. Д. Дольфини, посчитав, что традиционно выплачиваемое венецианскими властями жалованье черногорским старейшинам «по полутора червонных на месяц» слишком обременительно для казны, отменил его. И если до этого только «духовные были преданы российскому двору, получая немалые милостыни и подаяния из России», то теперь, после отмены выплат «черногорским начальникам», черногорцы, «отделяясь совсем от венецкаго правления, предались все России» [10].

 

После окончания русско-турецкой войны 1735-1739 гг. Порта возобновила карательные экспедиции против Черногории. Об этом русского резидента в Константинополе А.А. Вешнякова в сентябре 1742 г. обстоятельно проинформировали черногорские старейшины. В своем обращении они сообщали, что турки, «воздвигнув неукротимый гнев», атаковали Черногорию с трех сторон: из Боснии, Северной Албании и из турецких владений в Приморье (Ульцин, Бар). Кроме прочего, черногорские старейшины в письме к Вешнякову излагали свое видение освобождения сербского народа от турецкого ига. Они увязывали его с войной России против Турции и вступлением русских войск в «сербскую землю, на поле Косово». Тогда бы все христианство было «едино и заодно», и возникла бы мощная христианская держава «от моря и до моря» [11]. Таким образом, черногорское руководство проявляло заинтересованность не только в окончательном освобождении своей родины из-под власти Порты, но и стремилось с помощью России освободить всех сербов от османского ига. Это объясняется ещё и тем, что черногорцы в XVIII-XIX вв. не отделяли себя от сербов, хотя и осознавали свою специфику.

 

Информируя Петербург о том, что черногорцы действительно претерпевают «великое гонение», А. А. Вешняков, отмечая «необузданную храбрость» черногорцев, предлагал их поселить «по линии к Крыму... для всяких впредь случаев» [12]. Императрица Елизавета Петровна не

 

 

87

 

возражала против переселения партии черногорцев в Россию, хотя и опасалась, что Порта будет добиваться их выдачи. Предостерегая своего резидента от «излишних обнадеживаний», она, вместе с тем, предписывала Вешнякову при случае помогать черногорцам при дворе султана [13]. И в дальнейшем российский дипломат, по мере возможности, оказывал им помощь.

 

Когда Елизавета Петровна инструктировала Вешнякова, в Петербурге уже находился митрополит Савва, куда он прибыл в апреле 1743 г. На время отсутствия Саввы в Черногории его замещал племянник, архимандрит Василий Петрович, сыгравший впоследствии значительную роль в истории Черногории и развитии русско-черногорских связей.

 

Сразу же по прибытии в русскую столицу митрополит Савва направил письменные обращения в Коллегию иностранных дел и Елизавете Петровне. В представлении на имя императрицы черногорский владыка перечислял те жертвы, какие понесла его родина, выступив по призыву Петра I в 1711 г. на борьбу с турками. Савва просил ликвидировать задолженность по субсидии Цетинскому монастырю и выражал надежду на ее регулярную выплату в дальнейшем [14].

 

Удовлетворить просьбы митрополита не составляло труда, поскольку они не касались политических проблем, которые могли бы обострить отношения России с Турцией. По указу императрицы задолженность Цетинскому монастырю за 21 год (1722-1743) по линии Синода на сумму в 3 500 рублей была выплачена. Было также выдано 3 тысячи рублей на «вознаграждение народа» и на восстановление церквей и монастырей, а также 1 тысяча рублей компенсации путевых издержек митрополита и его свиты. Помимо этого, Синод выделил два патриарших облачения, архиерейскую шапку и церковные книги на сумму в 350 рублей [15]. Получив все, что было положено, митрополит вернулся на родину.

 

Миссия Саввы Петровича не носила политического характера, но она способствовала дальнейшему развитию русско-черногорских контактов, установлению регулярных отношений между Черногорией и Россией.

 

А.А. Вешняков являлся сторонником активной политики на Балканах. В 1745 г., в отчете петербургскому двору, анализируя состояние европейских дел, он указывал на общий их разлад и, кроме прочего, на

 

 

88

 

слабость Османской империи. Следуя своим взглядам на политику относительно Турции, он писал: «От Вашего Императорского Величества зависит без крайних усилий сие злоехидное сонмище разорить и крест восстановить... Все бедные православные христиане ждут избавления от Вашего Императорского Величества; стоит только нынешнею осенью явиться врасплох российской армии к Дунаю с запасным оружием, то она в короткое время удесятерится; Молдавия, Валахия, Болгария, Сербия, Славония, Далмация, черногорцы, Албания, вся Греция, острова и сам Константинополь в одно время возьмут крест и побегут на помощь Вашему Императорскому Величеству» [16]. В том же 1745 г. Вешняков направил письмо канцлеру А.П. Бестужеву-Рюмину, где обосновывал свой план разрушения Османской империи и создания на ее месте «христианской державы», которая, как полагал российский дипломат, «без погибели своей не могла бы отстать от России по единству интересов и отдаленности границ» [17].

 

А.А. Вешняков в своих планах заходил слишком далеко, недооценивал военный потенциал Османской империи и явно преувеличивал реальные возможности освободительной борьбы балканских народов, однако он верно подметил конечную общность политических интересов России и балканских народов. Верно было и суждение Вешнякова о том, что помощь России балканским народам не станет препятствием для их фактической политической самостоятельности в силу отдаленности России от балканского региона. И тому есть пример: когда в XVIII — начале XIX вв. черногорцы будут добиваться установления над ними российского протектората и даже принятия их в российское подданство, они учитывали это обстоятельство, понимая, что в соответствии с международно-правовыми нормами протекторат или подданство могли обеспечить безопасность их границ, а отдаленность от державы-покровительницы давала большие возможности фактического самоуправления.

 

Обращения А.А. Вешнякова к императрице и канцлеру были по сути дела его завещанием, поскольку в июле 1745 г. он умер. Его преемником стал А.И. Неплюев (сын бывшего посланника в Константинополе), а в 1751 г. на смену ему пришел выдающийся русский дипломат А.М. Обресков. В марте 1752 г. Савва известил его о том, что посылает в Россию «своего наследника Василия Петровича», который в 1750 г. был рукоположен

 

 

89

 

в сан митрополита печским патриархом Афанасием II. Его церковный статус вырос, а также возросло влияние в Черногории.

 

В Петербург Василий Петрович прибыл в середине сентября 1752 г. Цель его визита заключалась в получении материальной помощи и политической поддержки Черногории со стороны России. Из Петербурга он почти сразу же направился в Москву, откуда 21 сентября (2 октября) направил письмо Синоду с просьбой о ликвидации задолженности по субсидии Цетинскому монастырю и пожертвовании церковных книг, а также 100 букварей и 10 «Историй Александра Македонского» [18].

 

Одной из важнейших своих жизненных задач митрополит Василий Петрович считал просвещение черногорского народа. Черногорцы, в подавляющем большинстве, были неграмотны, даже среди руководящего слоя страны грамотных людей было мало. Понимая, что создание в стране более совершенных органов управления требует, прежде всего, образованных людей, Василий Петрович в своем обращении к русской императрице просил о помощи в устройстве славянских малых школ в Черногории, выпускников которых он намеревался направлять для продолжения образования в Россию [19].

 

В Москве Василий Петрович установил связи с видными политическими деятелями, писал многочисленные письма в Синод, Коллегию иностранных дел, русским сановникам, желая заинтересовать высшие церковные круги, российское руководство проблемами Черногории, ее народа. В феврале 1753 г. Василий Петрович обратился в Коллегию иностранных дел с посланием, в котором излагал историю черногорско-турецкого военного противостояния с 1712 по 1739 гг., а затем послал туда «Краткое географическое описание Черногории». Василий Петрович включал в состав черногорских земель не только собственно Черногорию с ее четырьмя нахиями (областями), но и часть территории Приморья, Герцеговины, все брдские племена, а также североалбанских католиков (Хоти, Климента, Кастрати) [20]. Делал это митрополит преднамеренно, поскольку понимал, что страдающая от внутренней анархии, маленькая, отрезанная от моря Черногория не может вызвать сколь-нибудь значительного интереса у русского двора. Именно поэтому он упорно твердил, что Черногория никому не подвластна, что она достаточно обширна и могущественна, способна объединить балканские народы и стать на Балканах центром освободительной борьбы от

 

 

90

 

османского владычества. В апреле 1753 г. Василий Петрович направил письмо канцлеру А.П. Бестужеву-Рюмину, где утверждал, что Черногория никогда не была завоевана Турцией, а всегда оставалась республикой [21] во главе с митрополитом. Он также предлагал установить протекторат России над Черногорией и заверял канцлера, что в случае русско-турецкой войны «все окрестные славяно-сербские народы присовокупились и отдали б себя под протекцию всероссийскую» [22].

 

Весной 1754 г. Василий Петрович из Москвы отправился назад в Черногорию. С собой он увозил субсидию Цетинскому монастырю за 1743-1753 гг. (1 666 руб. 66 коп.). Кроме того, Россией было выделено на восстановление черногорских церквей 5 тыс. рублей и лично Василию Петровичу 3 тыс. рублей в качестве вознаграждения за путевые издержки. Также митрополит получил от Синода полное архиерейское облачение, украшенную бриллиантами панагию, церковные книги (евангелие, библии, катехизисы, требники и др.) и 100 букварей [23].

 

Однако школы в Черногории в тот период так и не были открыты. Синод потребовал от Коллегии иностранных дел вначале прояснить, сколько и в каких местах требуется школ и средств на их содержание. Только после этого Синод был готов взяться за подготовку учителей для черногорских школ [24]. Коллегия иностранных дел с этим решением Синода согласилась, заметив, что для положительного решения вопроса требуется время и дополнительная информация из Черногории. Поэтому по-прежнему единственными центрами образования в стране оставались монастыри, где обучалось небольшое число детей. Отказано было Василию Петровичу и в установлении протектората России над Черногорией до тех пор, пока не прояснится, как представляют себе черногорцы степень зависимости от России, и пока не поступит «формальное от сего народа прошение» [25]. И хотя такое прошение впоследствии было направлено, положительной реакции русского двора на него так и не последовало. Вероятно, здесь, помимо прочего, свою роль сыграла информация, полученная из Константинополя от А.М. Обрескова, который считал невозможным принятие черногорцев под «явную протекцию» России. Он был убежден, что такое решение лишь озлобит Порту, которая увидит в этом опасный прецедент для других православных подданных султана, и вследствие этого «только беды черногорцам отовсюду будут» [26]. Однако российское руководство и сама императрица

 

 

91

 

без какой-либо доли сомнения отнеслись к заверениям Василия Петровича в том, что Черногория независима. Когда в 1754 г. встал вопрос о переселении партии черногорцев в Россию, посол в Вене Г.К. Кейзерлинг получил от Елизаветы Петровны рескрипт следующего содержания: «хотя черногорцы многими другими народами, находящимися под турецким владычеством, окружены, однако сами они, по надежным известиям, вольные люди, которые не только не признают верховной власти Порты и не платят ей дани, но находятся в постоянной борьбе с турками для своей защиты. Хотя в договоре между Портою и Венециею черногорцы и уступлены Порте, но договор остается безо всякой силы, потому что вольного народа нельзя уступать без его согласия» [27].

 

В Черногорию Василий Петрович вернулся в сентябре 1754 г. Полученные в России деньги позволили превратить монастырь Станевичи (одна из резиденций бывшего митрополита Саввы) в «рассадник русской агитации», благодаря которой среди черногорцев возобладало устойчивое мнение, что царица Елизавета Петровна «ударит по Турции, если та нападет на Черногорию».

 

Воодушевленный результатами поездки в Россию, Василий Петрович начинает активизировать политику в отношении Турции и Венеции, что означало отход от политики митрополита Саввы, направленной на поддержание умиротворяющих отношений с турками и венецианцами. Последние не преминули прибегнуть к испытанному методу: по наущению властей инквизиторы (венецианская политическая служба) трижды пытались отравить Василия Петровича, мотивируя это «государственными интересами».

 

Понимая всю серьезность ситуации, когда черногорцы каждодневно ожидали нападения войск боснийского визиря Хаджи-Мехмед-паши, Василий Петрович стремился не только объединить внутренние силы, но и заручиться поддержкой России в борьбе против надвигающейся турецкой агрессии. С этой целью он вступил в обширную переписку с А.М. Обресковым, канцлером А.П. Бестужевым-Рюминым, вице-канцлером М.И. Воронцовым, а также императрицей Елизаветой Петровной. В письме к М.И. Воронцову Василий Петрович предупреждал, какие трагические последствия будет иметь поражение Черногории для балканских народов: «Плачет бедная Сербия, Болгария, Македония, рыдает Албания в страхе, чтоб не пала Черная Гора; уже Далмация

 

 

92

 

пала и благочестия лишается, будучи напоена униатством; Герцеговина стонет под ногами турецкими. Если Черная Гора будет освобождена, то все к нам пристанут; если же турки Черною Горою завладеют, то христианство во всех упомянутых землях исчезнет» [28]. Этот «плач» черногорского владыки не достиг цели, поскольку в это время Россия была активно занята подготовкой к войне с Пруссией, и любое осложнение отношений с Портой было крайне нежелательно. Однако Елизавета Петровна в секретном рескрипте предписала Обрескову: «чтоб не привести черногорцев в отчаяние, надобно вам, хотя стороною, сделать все возможное в их пользу; наперед посоветовавшись с переводчиком Порты как с единоверным, постарайтесь исходатайствовать облегчение этому единоверному и усердному к нам народу и давайте знать им тайно обо всем, что будет делаться относительно их при Порте, чтоб они не были застигнуты врасплох. У венецианского посла настойте, чтоб он писал своему правительству о прекращении обид черногорцам» [29].

 

Исполняя это повеление, А.М. Обресков не замедлил посетить посла Венецианской республики и потребовал от имени русской императрицы оградить Черногорию от венецианского вмешательства. Одновременно с этим он имел доверительную беседу с главным драгоманом Порты, греком по национальности, который отсоветовал российскому дипломату обращаться к Порте с демаршем в защиту черногорцев, поскольку это лишь «ускорит гибель не только черногорцев, но и всех православных, находящихся под игом турецким». Драгоман считал, что «ничто не может быть для Порты чувствительнее, а для бедных православных опаснее, как если русская императрица явится покровительницею последних. Этим турка, как заснувшего льва, можно разбудить». Обресков, соглашаясь с драгоманом, отписал в Петербург, что, избегая открытого заступничества за черногорцев перед Портой, он будет действовать тайно, чтобы «не открылось мое за них заступничество» [30].

 

Тем временем, Черногория готовилась к войне. 30 июля (10 августа) 1756 г. в Цетинье состоялся збор, который подтвердил прежнее решение черногорцев не платить дань Порте. Збор проходил под русскими знаменами.

 

В конце ноября 1756 г. новый боснийский визирь Ахмед-паша с 40-тысячным войском (по венецианским данным) атаковал Черногорию с трех сторон. Черногорцы ожесточенно сопротивлялись, но не смогли

 

 

93

 

удержать «сердце Катунской нахии» село Чево. Турки также не сумели пробиться к Цетинье, главной цели своей военной операции. Упорное сопротивление черногорцев и осенняя распутица заставили турок отступить, что было воспринято черногорцами как моральная победа.

 

Военные действия 1756 г. нанесли серьезный урон и без того экономически слабой Черногории. Продолжала существовать постоянная угроза нападения со стороны соседних турецких владений, а венецианские власти Далмации запретили черногорцам закупать порох и свинец на своих рынках. Василий Петрович был также недоволен ходом начавшегося в 1756 г. переселения черногорцев в Россию, в первую очередь малочисленностью черногорских переселенцев [31]. Все в совокупности заставило митрополита вновь отправиться в Россию.

 

В Петербурге, куда Василий Петрович прибыл в феврале 1758 г. в составе делегации из четырех человек, он развернул энергичную деятельность. Митрополит обращался с письмами в Синод, к вице-канцлеру М.И. Воронцову, П.И. Шувалову, императрице. В этих письмах он информировал российское руководство о том тяжелом положении, в каком оказалась Черногория после турецкого нашествия 1756 г., о мужестве и воинской доблести черногорцев. Как и в прежние свои визиты, Василий Петрович обратился с просьбами к русскому правительству, суть которых состояла в следующем: 1. Чтобы народ черногорский принят был в здешнее подданство; 2. Чтобы здесь был учрежден из переселившихся в Россию черногорцев полк и назван оный Черногорским; 3. Чтобы для учреждения в черногорском народе доброго порядка определен был ежегодный пенсион до 15 000 рублей, и чтобы сверх того кто-либо из России был отправлен для пребывания в их резиденции [32].

 

Однако, и это обращение не достигло того результата, на который рассчитывал Василий Петрович, поскольку в условиях войны с Пруссией обострять отношения с Портой российский двор не мог себе позволить. К тому же в эти дни А.М. Обресков доносил из Константинополя, что новый султан Мустафа III хочет войны с Россией.

 

В этих условиях задача русского двора сводилась к тому, чтобы не дать повода к войне, а согласие на предложение Василия Петровича о принятии черногорцев в российское подданство несло в себе реальную угрозу войны с Турцией, поскольку в этом случае возникал прецедент, который мог бы вызвать цепную реакцию среди других балканских

 

 

94

 

народов, к чему и сама Россия, по сути дела, только приступавшая к формированию своей политики на Балканах, не была подготовлена ни в идеологическом, ни в политическом, ни в военном отношении.

 

18 (29) мая 1758 г. последовал указ Елизаветы Петровны Коллегии иностранных дел о награждении черногорской делегации денежными суммами и золотыми медалями, выпущенными в честь коронации императрицы. Елизавета Петровна распорядилась также отправить в Черногорию для раздачи народу 1 000 «наших золотых портретов». Делегатам выделялось 2 000 рублей на обратный проезд, а также Василию Петровичу «особливо» 1 000 рублей [33]. Кроме того, по распоряжению Синода, митрополиту была выдана субсидия Цетинскому монастырю (с 1755 по 1760 год включительно) и «проездные, отъездные и подводные» в размере 965 руб. 69 коп., а также богослужебные книги [34].

 

Императрица распорядилась учредить гусарский эскадрон из черногорцев, который со временем должен был преобразоваться в полк, за счет роста численности черногорцев-переселенцев. Что же касается вопроса о приеме черногорцев в российское подданство, то Елизавета Петровна сочла это нецелесообразным, поскольку для черногорцев, как она полагала, это могло обернуться бедой «по великой близости окружающих их неприятелей и по толикому нашей империи отдалению». Поэтому дело откладывалось до «лучших времен» [35].

 

Отказывая в приеме черногорцев в подданство, российское руководство не отходило от политики покровительства Черногории. Так, в ответ на отказ Синода выдать Василию Петровичу архиерейское облачение, решением Конференции (высший совещательный орган при императрице) Синоду рекомендовалось все же удовлетворить просьбу митрополита, поскольку отказ противоречил «прежде оказанным милостям и покровительству российского двора Черногории» [36]. Следует заметить, что оказывая фактически покровительство Черногории, русское правительство ни тогда, ни позже не заявляло об этом официально, не облекало его в международно-правовую форму, чего впоследствии неоднократно будет добиваться черногорское руководство.

 

Императрица также удовлетворила просьбу Василия Петровича о пожаловании черногорскому народу ежегодной субсидии в 15 тыс. рублей, однако пока она выделялась только на один год. Ее дальнейшая судьба зависела от того, сумеют ли черногорцы приложить старание для

 

 

95

 

«учреждения между собою доброго порядка и согласия», а также от их способности снабдить себя «потребными воинскими орудиями» и добиться установления «нужного регулярства» и «доброй дисциплины». Предложение митрополита о направлении в Черногорию постоянного дипломатического представителя России было отклонено Елизаветой Петровной, поскольку, как она считала, этого «нынешние обстоятельства совсем не дозволяют» [37].

 

Для доставления субсидии вместе с Василием Петровичем в Черногорию отправился специальный эмиссар русского правительства С. Пучков. Однако главная его задача состояла в изучении истинного положения дел в Черногории, сборе сведений о стране и ее народе.

 

В августе 1759 г. митрополит с сопровождавшей его свитой, а также С. Пучков прибыли в Черногорию. Вскоре по прибытии русский эмиссар объехал несколько нахий, а также посетил Цетинье. По возвращении из Черногории, в начале 1760 г., С. Пучков представил в Коллегию иностранных дел подробный рапорт. В нем он сообщал, что «черногорцы находятся в крайнем беспорядке, не имеют между собой добрых учреждений, законов и обычаев, живут в междоусобии и вражде, к властям своим не имеют послушания, а власти не пекутся о их пользе». В словах С. Пучкова было много горькой правды. Межплеменная вражда, кровная месть были главным препятствием для единения черногорского общества. Достичь его было крайне трудно в стране, где, как замечал Пучков, люди, в результате ссоры по самому ничтожному поводу, «друг друга режут или застреливают, а потом убегают в другие провинции» [38].

 

В Петербурге полученная от С. Пучкова информация была воспринята с полным доверием, поэтому черногорцам пришлось оставить надежду на продолжение получения субсидий в размере 15 тыс. рублей, однако выплата субсидии Цетинскому монастырю по линии Синода не была отменена.

 

В первые годы правления Екатерины II русское правительство также руководствовалось сведениями, полученными от Пучкова, и считало, что для России нет никакой пользы от черногорцев, «кроме излишних хлопот и холодности с турецким двором и венецианской республикой».

 

Василий Петрович, рассчитывая на то, что новая российская власть в лице императрицы Екатерины II будет проводить новую внешнюю

 

 

96

 

политику, где свое место займет и Черногория, в 1765 г. прибыл в Петербург. В задачу его миссии входили просьбы о защите от турецкой агрессии и поддержке черногорской церкви. Однако митрополиту не суждено было дождаться результата своей миссии: в марте 1766 г. он скончался и был с почестями похоронен в Петербурге в Александро-Невской Лавре. Спустя три месяца Синод направил в Черногорию очередную денежную субсидию Цетинскому монастырю и церковную утварь. В Черногорию возвращались находившиеся в свите Василия Петровича иеромонах Иосиф Вукичевич и иеродиакон Петр Петрович Негош — будущий черногорский митрополит. Их сопровождал подпоручик Севского полка М. Тарасов, которому было также поручено выяснить, «в какой склонности и усердии черногорцы к Российской империи находятся, также об их правлении, порядках и внешних делах».

 

Во время пребывания в Черногории М. Тарасов вел ежедневные записи происходивших событий, а по возвращении представил письменный отчет Коллегии иностранных дел [39]. Записки М. Тарасова содержат сведения о политическом, экономическом и военном положении Черногории и соседних земель, быте и нравах черногорцев. В дневнике Тарасова есть запись и о том, как к нему обратился подвыпивший цетинский воевода Степо с вопросом: «Для чего-де ты, москаль, не привез нам денег на свинец и на порох, чтоб-де мы имели чем от неприятеля обороняться, ибо мы заслужили оные деньги кровью, пособляя против турок государю императору Петру Великому».

 

В отличие от полковника Пучкова, подпоручик Тарасов с несколько большим пониманием относился к проблемам Черногории, сознавая, что многие беды черногорцев обусловлены не только их порядками и нравами, но и тяжелейшими природными условиями, внешними обстоятельствами. Но в целом в его выводах сквозит больше пессимизма, нежели оптимизма, как в оценке внутреннего положения страны, так и перспективы русско-черногорских отношений. Он обратил внимание на то, что среди черногорцев невеликое число «можно найти доброжелательных и усердных к России, прочих же усердие и доброжелательство только тогда оказывается, когда они получают подарки и паче всего деньги». Однако пройдет совсем немного времени, и станет ясно, что «русская идея», хотя и в своеобразной форме, окажется живучей в сознании не только большинства черногорцев, но и славянского населения

 

 

97

 

венецианского Приморья, а меркантильные интересы здесь будут играть далеко не главную роль.

 

В начале 1767 г. в расположенной в венецианских владениях на Адриатике сельской общине Майне, в доме богатого крестьянина Вука Марковича, поселился бродячий лекарь, врачевавший до того в Черногории. Однажды в местной церкви, где среди икон находился и портрет российского императора Петра III, лекарь потребовал от своего домохозяина, чтобы тот сравнил его лицо с портретом Петра III. Сделав, как ему было сказано, Вук Маркович пришел к убеждению, что перед ним ни кто иной, как русский царь. Потрясенный, он пал на колени перед мнимым монархом, пожелавшим именовать себя Степаном Малым, сохраняя пока свое настоящее имя в тайне.

 

Весть о том, что в доме Вука Марковича находится русский царь, быстро разнеслась по окрестностям, достигла она и Черногории. В апреле 1768 г. туда окончательно перебрался Степан Малый, ранее бывавший там наездами. Самозванец тщательно скрывал свое истинное происхождение, сообщая о себе крайне противоречивые сведения: одним он намекал на свою принадлежность к средневековой сербской династии Неманичей, другим сообщал, что происходит из Далмации, третьим — что он «турецкий подданный из Боснии», «родом из Янин», «из Австрии», «дезертир из Лики», «родом черногорец» и, наконец, что он русский император Петр III. Черногорцы признали в Степане Малом русского царя, и он довольно быстро стал полновластным правителем Черногории, полностью отстранив от власти митрополита Савву.

 

События, происходившие в Черногории, тщательно отслеживались в Петербурге. С началом русско-турецкой войны 1768-1774 гг. у Екатерины II, под влиянием находившегося тогда в Италии графа А.Г. Орлова, сложился план привлечения балканских народов к войне против Турции. С этой целью она направила эмиссаров на Балканы, в том числе и в Черногорию — туда в 1768 г. поехал советник русского посольства в Вене капитан Г. Мерк с грамотой к черногорцам, призывающей судить самозванца.

 

В Петербурге надеялись, что власти Венеции окажут содействие Мерку, однако в Венеции не без основания опасались, что Порта сочтет помощь российскому дипломату вмешательством в ее внутренние дела. Поэтому Мерк не попал в Черногорию и после вынужденного пребывания

 

 

98

 

в Которе (венецианское Приморье) вернулся в Вену, чем вызвал резкое недовольство императрицы. Однако, даже если бы Мерк и достиг Черногории, у него не было шансов в одиночку отстранить самозванца от власти. В этом он смог убедиться, встречаясь с черногорцами в Которе, получая здесь информацию от местных жителей — славян и венецианцев. Они поведали Мерку многое, в том числе и о тех лицах, которые внушили Степану Малому мысль выдать себя за Петра III. Это были противники митрополита Саввы и его племянника Арсения Пламенаца — архимандрит Прасковицкого монастыря в Паштровичах Василий Глубиса и архимандрит Маинского монастыря Теодосий Мркоевич, метившие на «упалое место» Василия Петровича, которое все же досталось не кому-либо из них, а Арсению Пламенацу. Именно они, «сообщась с некоторыми из знатнейших в той стороне людьми, взыскали презрительнаго бродягу, который два года пред тем, в венецкой Албании шатаясь, питался самою тяжелою и нискою работою, и зделали ему наставление, каким образом поступить в данных ему при том случае названии и чине» [40]. К ним присоединился и Марко Танович, бывавший вместе с Т. Мркоевичем в России, во время поездок туда Василия Петровича. Танович прилюдно заявлял, что «ответствует потерянней своей головы» в том, что Степан Малый — бывший император всероссийский. Позднее М. Танович станет при самозванце великим канцлером, а Т. Мркоевич — личным секретарем.

 

Черногорцы, во всяком случае немалое их число, не были столь наивны, чтобы поверить в то, что недавний безвестный бродяга и есть бывший русский царь. Сторонники самозванца и не особенно настаивали перед «главными в народе» на отождествлении Степана Малого и Петра III, «в чем и нужды нет». Однако, утверждали они, его надо «сберегать и держать» для заведения «порядка, тишины и всенародного мира» в стране [41].

 

Г. Мерк во время случайной встречи с черногорцами в Которе предпринял попытку разоблачить перед ними самозванца. Черногорцы, хотя и сомневаясь, были все же склонны согласиться с ним, но заявили, что с появлением Степана Малого у них «неслыханное дружелюбие, спокойствие и порядок завелись, через это... сохранено по крайней мере человек с триста, коим, конечно, по прежней их жизни быть убитыми» [42]. Уставшие от бесконечного кровопролития

 

 

99

 

черногорцы готовы были умереть за самозванца, но не отпускать его от себя, замечал Г. Мерк.

 

Черногорцам русский православный царь нужен был как своего рода символ защиты и опоры в борьбе с самоуправством и анархией. Никто из самих черногорцев претендовать на эту роль не мог, поскольку черногорцы, чья гордыня была безмерна, не восприняли бы своего за повелителя. В случае со Степаном Малым такая ситуация разрешалась сама собой, поскольку никто даже в мыслях не мог претендовать на равенство с российским монархом, пусть и бывшим, пусть и не совсем настоящим. Поэтому, когда Степан Малый, учредив суд, ввел смертную казнь за кровную месть, уносившую не меньше жизней, чем борьба с турками, стал пресекать грабежи и разбои, это было с удовлетворением воспринято большинством черногорцев.

 

Министр иностранных дел Сардинского королевства граф Джузеппе Ласкарис ди Кастеллар, описывая все произошедшее, сообщал туринскому двору: «Трудно представить себе изумление, вызванное странным влиянием этого нового призрака, который без всякой посторонней помощи и без денег одним только простым письмом и предыдущими таинственными и иносказательными уверениями успел убедить свободный народ, не признававший никакой дисциплины, нарушить в одно мгновение их древние обычаи, которые они считали выше всякой божеской и человеческой власти, и отделаться от своей природной грубости и от своих привычек. Действительно, эти народы питают к русскому престолу такое уважение и преданность, что даже призрак может ослепить их и внушить им самые нелепые и глупые предположения, которые они считают верными и неоспоримыми, и заставить их в одну минуту изменить своим привычкам» [43].

 

А.Г. Орлов, нуждавшийся в черногорцах и их правителе как потенциальных союзниках, понимал, что дальнейшая конфронтация со Степаном Малым не послужит на пользу общему делу борьбы с турками. Под влиянием новых планов и Екатерина II изменила свое отношение к Степану Малому. Подтверждение этому мы находим в ее письме к А.Г. Орлову, написанному в мае 1769 г. Говоря о Степане Малом, она отмечала: «Сей от нас писанным в прошлых летах публичным манифестом объявлен обманщиком, но как его описывали там весьма сильным, то вздумали его употребить, запретя ему обман» [44].

 

 

100

 

Возлагая надежды на балканских славян, Екатерина II направила в Черногорию генерала, князя Ю.В. Долгорукова, который вместе с членами русской миссии прибыл в Цетинье в августе 1769 г. Русская делегация доставила в Черногорию партию оружия и грамоту Екатерины с призывом к выступлению против турок, но в ней ничего не говорилось о Степане Малом. Вместо выполнения своей главной задачи — организации черногорцев и сопредельных христианских народов на антиосманскую борьбу — Ю.В. Долгоруков ввязался в интриги и приказал арестовать Степана Малого, однако затем, не без влияния А.Г. Орлова, а то и по прямому его приказу, он объявил Степана Малого наместником России в Черногории. Непоследовательные действия Ю.В. Долгорукова настолько запутали ситуацию, что князь, а затем и остальные члены миссии, покинули Черногорию. В декабре 1769 г. А.Г. Орлов информировал вице-канцлера А.М. Голицына о том, что князь Ю.В. Долгоруков «принужден был уехать из Черной Горы, по претерпении многих опасностей, со всеми офицерами, и отдать команду Степке Малому, надев на него мундир российского офицера» [45].

 

В Черногории окрепло русское влияние. Через полгода после отъезда князя черногорские вожди в письме к венецианскому провидуру в Которе высказывались: «Знаешь ли, господин, что мы сегодня российские? Кто стоит против России — стоит против нас» [46]. Летом 1770 г., в те дни, когда русская эскадра разбила турецкий флот при Чесме и высадила десант в Греции, черногорцы во главе со Степаном Малым воспрепятствовали объединению войск боснийского, герцеговинского и албанского пашей с главными турецкими силами, что, вполне вероятно, было результатом тайных переговоров князя и Степана Малого, о чем Ю.В. Долгоруков писал в своих мемуарах. Как бы то ни было, черногорцы оказали вооруженную поддержку России.

 

Осенью 1770 г. судьба нанесла тяжкий удар Степану Малому. При проведении ремонтных дорожных работ он случайно подорвался на заложенной в скале мине и в результате этого ослеп. Помещенный в монастырь в Брчеле, он продолжал руководить страной и ждал прибытия русского флота в Адриатику, чтобы объединенными силами обрушиться на врага. Но этим надеждам не суждено было осуществиться. Подосланный шкодринским пашой (Северная Албания) наемный убийца грек

 

 

101

 

Станко Клазомуня (Паликарда) заколол спящего Степана кинжалом. Произошло это 22 сентября 1773 г.

 

Когда в 1781 г. умер митрополит Савва, его преемником был выбран Арсений Пламенац, а после его кончины на митрополичий престол вступил выдающийся государственный деятель Черногории митрополит Петр I Петрович Негош (1784-1830), проводивший активную внутреннюю и внешнюю политику, где России отводилось центральное место. В свою очередь, Россия по-прежнему нуждалась в черногорцах как военных союзниках.

 

В войне 1787-1791 гг. Австрия была союзницей России, и балканскому театру военных действий отводилось важное место в русских и австрийских военных планах. Вена и Петербург рассчитывали привлечь к борьбе с турками шкодринского пашу Махмуда Бушати (лишь номинально подчинявшегося Порте) и Черногорию. О том, что такой союз, казалось бы, непримиримых врагов (черногорцы постоянно находились в состоянии вооруженной конфронтации с Северной Албанией) желателен и реален, информировали Петербург многие российские дипломаты. Черногорско-албанский альянс мог дать до 60 тысяч опытных воинов, готовых вступить в бой против Турции, тем более, что в конце 1787 г. Бушати поднял очередной мятеж против султана.

 

Вице-канцлер И.А. Остерман поручил послу в Венеции А.С. Мордвинову установить связь с албанским пашой в целях активизации борьбы против Порты и привлечения на свою сторону черногорцев. Для ведения переговоров было решено использовать российского дипломата И.(Дж.) Оливьери. Весной 1788 г. тот отбыл из Венеции в Черногорию, имея при себе письма Мордвинова к черногорскому владыке и шкодринскому паше, в которых давались гарантии военной помощи со стороны России в случае вступления в войну против турок.

 

Проезжая через Далмацию, Оливьери познакомился с доверенным лицом шкодринского паши монахом-францисканцем Эразмом Франкини ди Баньо и под строжайшим секретом открыл ему свое поручение, прося проинформировать обо всем Махмуда-пашу. И паша принял предложение русского правительства, хотя для этого ему пришлось расправиться с противниками союза с христианскими державами в Шкодре. Типичный военный деспот, он приказал «отрубить головы

 

 

102

 

двенадцати скутарским приматам, между которыми находились его ближайшие родственники» [47].

 

Черногорцы были в курсе всех дел. В Шкодре побывала черногорская делегация, сам Негош лично встречался с пашой, и переговоры о союзе прошли удачно. Но неожиданное трагическое событие разрушило планы русской и австрийской дипломатии. Посланная в июне 1788 г. Иосифом II для переговоров с Бушати австрийская делегация во главе с представителем императора де Броньяром на обратном пути подверглась неожиданному нападению албанцев, и все австрийцы были убиты. Остается неясным, произошло ли это убийство с ведения Бушати или явилось следствием заговора протурецкой группировки шкодринского пашалыка. Среди российских дипломатов мнения по этому поводу расходились.

 

Вскоре черногорцы по инициативе находившейся в стране австрийской военной миссии во главе с майором Ф. Вукасовичем напали на владения шкодринского паши, но военные действия австро-черногорских войск не принесли успеха. В эти дни в Черногорию прибыла русская военная миссия во главе с подполковником М.К. Ивеличем. Российские эмиссары критиковали австрийцев и Петра Негоша за преждевременное выступление против Шкодры. После военных неудач австрийцы тайно бежали из Черногории. Затем и русская военная миссия по настоянию Австрии, не желавшей укрепления позиций России в этом регионе, покинула Черногорию.

 

Все попытки России помочь Черногории (отправить эскадру в Средиземное море, направить к «Адриатическому морю и Черным Горам» сухопутные войска) были сорваны в силу разного рода международных обстоятельств. Оставшись одна, Черногория продолжала борьбу с Северной Албанией, а прощенный Портой Махмуд Бушати вновь восстал против султана и грозил, что пойдет на Адрианополь. Османская империя оказалась бессильной перед мятежным пашой. Но то, что не сумела сделать она, удалось маленькой Черногории. В результате двух блестящих побед при Мартиничах и Крусах (1796 г.) над многократно превосходящими силами противника Черногория, объединившись с населением Брды, укрепила свою политическую самостоятельность и избавилась от опаснейшего врага — Махмуда Бушати. Если в первом сражении шкодринский паша был ранен и, как писал участник боя архимандрит

 

 

103

 

С. Вукотич, «в большом сумнительстве жизни тогда от ран находился», то во второй битве Махмуд Бушати с жизнью распрощался. Его голова была доставлена в Цетинье и выставлена на всеобщее обозрение. О победе митрополит известил российские власти, и в ответном письме вице-канцлера П.А. Зубова отмечалось, что русский двор «с удовольствием и радостью» узнал о «знаменитой победе», одержанной черногорцами [48].

 

Разделавшись с Бушати, черногорцы избавились от угрозы порабощения и, возможно, полного физического истребления. Однако набеги из соседних османских владений не прекращались. Власти Черногории не желали конфронтации с соседями, митрополит и его окружение предпринимали поездки по стране с целью примирения. И в этом впоследствии немалую помощь оказали как российское правительство, так и российские дипломаты, посещавшие Черногорию.

 

XVIII век заложил прочную основу русско-черногорских отношений. Политические отношения между Черногорией и Россией на протяжении столетия развивались, крепли, особенно в периоды русско-турецких войн. Разумеется, Россия, содействуя косвенно или прямо освобождению балканских народов от османского порабощения, решала в первую очередь свои задачи, связанные с обеспечением безопасности южных границ, изменением в свою пользу режима Черноморских проливов. Вместе с тем, постоянно возрастающее в XVIII в. влияние России на Балканах вело к ослаблению Османской империи, способствовало развитию освободительного движения балканских народов, в том числе и черногорцев.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Путешествие стольника П.А. Толстого по Европе. 1697-1699. М., 1992. С. 118.

 

2. Политические и культурные отношения России с югославянскими землями в XVIII в. Документы. М., 1984. С. 29-30.

 

3. Там же. С. 40.

 

4. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1993. Кн. VIII. С. 397.

 

5. Зборник докумената из историје Црне Горе (1685-1782). Цетиње, 1956. С. 29.

 

6. Политические и культурные... С. 53.

 

7. Там же. С. 51-52.

 

 

104

 

8. Ровинский П. Черногория в её прошлом и настоящем. География. История. Этнография. Археология. Современное положение. СПб., 1888. Т.1. С. 539, 547, 549.

 

9. Историја народа Југославије. Книга друга. Од почетка XVI до краја XVIII века. Београд, 1960. С. 1180.

 

10. Г. Мерк — Коллегии иностранных дел, 6 (17) сентября 1768 г., Вена // РГАДА. Ф. 149 (О самозванцах). On. 1. Ед. хр. 78. Л. 65-65об.

 

11. Политические и культурные... С. 113-115.

 

12. А.А. Вешняков — Коллегии иностранных дел 13 (24) мая 1743 г. // АВПРИ. Ф. Сношения России с Черногорией. Оп. 95/1. 1746 г. Д. 5. Л. 1об.

 

13. Рескрипт Елизаветы Петровны А.А. Вешнякову, 19 (30) сентября 1743 г. // Там же. Л. 13-14.

 

14. Распоповић Р.М. Дипломатија Црне Горе 1711-1918. Подгорица-Београд, 1996. С. 41.

 

15. Хитрова Н.И. Русско-черногорские связи в XVIII в. (церковные и культурные) // XVIII век: славянские и балканские народы и Россия. М., 1998. С. 11.

 

16. Соловьев С.М. История России ... М., 1993. Кн. XI. С. 374.

 

17. Теплов В. Русские представители в Царьграде. 1496-1891. СПб., 1891. С. 28.

 

18. РГИА. Ф. 796. Оп. 33. Д. 197. 1752-1762. Л. 163.

 

19. Политические и культурные... С. 163-164.

 

20. Там же. С. 187-190.

 

21. Органом высшей власти в Черногории издавна являлся общечерногорский збор, а затем скупщина, которая со второй половины XVIII в. становится собранием народных старейшин. В компетенцию збора, а затем скупщины, входило разрешение всех наиболее важных вопросов внутренней жизни и внешних отношений. Подробнее о республиканском устройстве Черногории см.: Александров А.И. «Нова Кола» од Николе I // Ученые записки императорского Казанского университета. 1897. Кн. 3. Раздел критика и библиография. С. 8-26; Аншаков Ю.П. Становление Черногорского государства и Россия (1798-1856 гг.). М, 1998. С. 58-67.

 

22. Политические и культурные... С. 185-186.

 

23. Хитрова И.И. Русско-черногорские... С. 14.

 

24. РГИА. Ф. 796. Оп. 33. Д. 197. 1752-1762. Л. 263.

 

25. Политические и культурные... С. 197.

 

26. А.М. Обресков — Коллегии иностранных дел, 12 (23) августа 1755 г. // АВПРИ. Ф. Сношения России с Черногорией. 1752-1756. Д. 7. Л. 105-106.

 

27. Соловьев С.М. История России ... М., 1993. Кн. XII. С. 205.

 

28. Там же. С. 357-358; Политические и культурные... С. 209.

 

29. Соловьев С.М. История России ... М., 1993. Кн. XII. С. 358.

 

 

105

 

30. Там же. С. 358-359.

 

31. По официальным данным с 1756 по 1759 гг. в Россию из Черногории переселилось 1 499 человек. Однако точную цифру черногорцев-переселенцев трудно определить, поскольку под видом черногорцев прибывали также переселенцы из других югославянских земель. (Хитрова Н.И. Черногорцы в России во второй половине XVIII в. // Југословенске земле и Русија у XVIII веку. Београд, 1986. С. 66).

 

32. Политические и культурные... С. 225.

 

33. Там же. С. 221.

 

34. РГИА. Ф. 796. Оп. 33. 1752-1762. Д. 197. Л. 417.

 

35. Политические и культурные... С. 221.

 

36. РГИА. Ф. 796. Оп. 33. 1752-1762. Д. 197. Л. 419.

 

37. Политические и культурные... С. 234.

 

38. Краткая выписка о черногорском народе, б/г. // РГВИА. Ф. 52 (Потемкина-Таврического). Оп. 1/94. Ч. I. Д. 248. Ч. 6. Л. 181об.

 

39. См.: Журнал М. Тарасова и Приложение к нему // Црногорско-руски односи. 1711 -1918 (Черногорско-русские отношения. 1711 — 1918). Подгорица-Москва, 1992. Књ. I: Руски извори о Црној Гори од Kpaja XVII до средине XIX вијека. С. 48-64.

 

40. Г. Мерк — Коллегии иностранных дел, 6(17) сентября 1768 г. Вена // РГАДА. Ф. 149 (О самозванцах). Оп. 1. Ед. хр. 78. Л. 62.

 

41. Там же. Л. 99об.-100.

 

42. Там же. Л. 101об.

 

43. Самозванец Петр III в Далмации в 1768 г. // Русская старина. 1883. № 9. С. 585.

 

44. Сборник Русского исторического общества. СПб., 1867. Т. I. С. 16.

 

45. Рачинский А.В. К биографии графа А.Г. Орлова-Чесменского. (Извлечено из бумаг государственного вице-канцлера князя А.М. Голицына) // Русский архив. 1876. № 7. С. 277. Алексей Орлов, согласно рескрипту Екатерины II от 4 (15) марта 1769 г., имел право «тамошним знатным людям» присваивать офицерские чины до капитана включительно.

 

46. Петрович Р. Степан Малый — загадка истории (русский лжецарь в Черногории). (Пер. с сербского С. Якшича и А. Зырина). Белград, 1996. С. 200.

 

47. АВПРИ. Ф. Сношения России с Венецией. 1788. Д. 169. Л. 21.

 

48. Там же. Ф. Сношения России с Черногорией. 1796. Д. 27. Л. 1-2.