В «интерьере» Балкан: Юбилейный сборник в честь Ирины Степановны Достян

 

8. СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ЖАНДАРМ: МИССИЯ Я.Н. ОЗЕРЕЦКОВСКОГО В ВЕНЕ И ЦЕТИНЬЕ

 

М.В. Белов, Я.В. Вишняков

 

 

Яков Николаевич Озерецковский родился в 1801 г. в Петербурге в семье академика Н.Н. Озерецковского, хорошо известного благодаря своей просветительской деятельности. По достижении совершеннолетия сын ученого поступил в лейб-гвардию Московского полка в Петербурге. Но служба в российской столице — всего лишь один, непродолжительный этап деятельности Я.Н. Озерецковского. Будучи одним из адъютантов графа А.Х. Бенкендорфа, шефа III отделения Его Императорского Величества канцелярии, он проявил способности к дипломатической службе и уже в начале 1836 г. знакомился с вечно веселой Веной, куда прибыл по обмену опытом и для выполнения особых поручений, а также как агент военной разведки.

 

Непринужденности знакомства с австрийской столицей способствовала легенда-прикрытие. Находясь на торжественном приеме у русского посла и восторгаясь бриллиантами княгини Меттерних, стоившими, по слухам, около 500 000 рублей, Озерецковский не стеснялся мундиром, который «... не надевал и не надену, потому что я здесь не что иное как больной русский путешественник в климате не так[ом] суровом как наш» [1]. Между тем, именно здесь на балу австрийский канцлер представил подполковника в штатском главе местной жандармерии, которая не слишком-то впечатлила своей работой [2]. Вообще, Вена, поглощенная «пиром во время чумы» [3], удостаивалась снисходительных оценок: местные войска в сравнении с русскими гвардейцами походили на игрушечных солдатиков. Озерецковский с гордостью ощущал себя патриотом, который блюдет интересы родины вне ее границ [4]. Но развернуться было особенно негде. Подполковник в своих донесениях постоянно просил напомнить о своей преданности и рвении по службе начальству — А.Х. Бенкендорфу и Л.B. Дубельту.

 

 

156

 

Национальные отношения в Австрийской империи и в частности славянский вопрос занимают в его наблюдениях важное место. Так, он считает необходимым известить Святейший Синод о планах иезуитов по возведению в сан митрополита карловацкого (после смерти в начале октября 1836 г. Стефана Стратимировича) епископа Станковича, «человека весьма ненадежного ни в правилах, ни в образе жизни», с тем, чтобы склонить два с половиной миллиона местных православных к унии, и рекомендует поддержать кандидатуры Раятича или Живковского к избранию на этот пост [5].

 

Свидетельством разложения австрийского государства в глазах Озерецковского стало «издание» рукописной газеты Л. Кошута. После отказа печатать выступления венгерских депутатов он нанял бригаду переписчиков и открыл подписку, которая, несмотря на дороговизну, имела успех, в том числе у местных властей: «Таким образом, если и самые правительственные места [комитаты] Венгрии вместо содействия к поддержанию порядка и законов помогают беспорядкам, можно, конечно, ожидать печального переворота, тем более что писанная газета Кошута, как сказывают, коварным образом мало-помалу отвадит грубых и необразованных поселян от хорошего мнения о пользе нового уложения о господских податях, и в народе, ко всему способном, возрождается семя неудовольствия и ожесточения» [6].

 

В декабре 1836 г. Озерецковский познакомился с приехавшим в Вену черногорским митрополитом, который по первому впечатлению подполковника — «предан России и, если не весь его народ, то, по крайней мере, он сам очень нуждается в деньгах» [7].

 

Из всех черногорских владык Петр II Петрович Негош (1830-1851) был, пожалуй, самым харизматичным правителем. Именно с его именем связано не только становление Черногории как государства, но и установление постоянных контактов с Российской империей, которой фактически независимая от Османской империи Черногория, в связи с обострением Восточного вопроса, нужна была как опорный пункт на Балканах. Но в течение некоторого времени, как писал С.С. Татищев, «... русская дипломатия мало принимала Черногорию в расчет. Мы не содержали в Цетинье дипломатического агента, а сношения наши с Черногорией были поручены консулу, имевшему пребывание в австрийском Дубровнике. За все время царствования Николая, должность

 

 

157

 

эту занимал местный уроженец Е. Гагич [8], личность, лишенная всякого политического значения. Обязанность его ограничивалась, впрочем, передачей ежегодного, весьма незначительного пособия, назначенного черногорскому народу ещё императором Павлом в 1798 г., и доставлением богослужебных книг и принадлежностей, жертвуемых Св. Синодом черногорским церквям» [9].

 

Сразу же после избрания Петра II верховным правителем Черногории русская дипломатия начала оказывать на него определенное давление. Основная задача России в тот период сводилась к стремлению доказать Негошу необходимость пограничного мира с Османской империей. Российский МИД настойчиво советовал владыке не вмешиваться в дела соседних славянских народов, что связано с изменением характера русско-османских отношений после окончания русско-турецкой войны 1828-1829 гг. и подписания 8 июля 1833 г. союзного Ункяр-Искелессийского договора. У российского кабинета имелись веские основания для подобных внушений. В начале 1832 г. Негош, по предложению председателя черногорского сената И. Вукотича [10], предпринял попытку овладеть городом Подгорица. Хотя Негош в своих письмах Гагичу пытался как-то сгладить этот вопрос, обвинив в этом исключительно Вукотича и утверждая, «что он один был поводом к нарушению доброго согласия, существовавшего между турками и Черной Горой» [11], русское правительство решило отправить своего консула на место происшествия для соответствующих внушений. 16 июня 1832 г. на собрании старейшин Черногории Гагич прочитал наставления российского МИД и «объявил черногорцам, что они должны жить в мире с Оттоманской Портой и не нападать на ее земли и жителей, турецких мятежников не поддерживать, если желают предохранить себя от беды, которую в этом случае на себя навлекут» [12].

 

Летом 1833 г. черногорский владыка впервые посетил С.-Петербург. Официальной целью поездки было посвящение в сан митрополита, что должно было еще больше усилить зависимость владыки от политики правящих кругов Петербурга. Здесь он познакомился со многими влиятельными государственными деятелями: вице-канцлером К.В. Нессельроде, обер-прокурором Синода С.Д. Нечаевым, директором Азиатского департамента МИД К.К. Родофиникиным, А.С. Норовым, графом Д.В.

 

 

158

 

Воронцовым-Дашковым, А.Н. Голицыным и др. Ко многим из них он впоследствии обращался с ходатайством о своих нуждах, а иногда с просьбами о помощи своим единоплеменникам, приезжавшим в Россию. Удостоился Петр II и внимания императора Николая I, который присутствовал на церемонии его посвящения в духовный сан. В декабре 1833 г. владыка вернулся в Черногорию. Путешествие, без сомнения, содействовало упрочению авторитета Петра II, а связи России и Черногории стали более тесными. Находясь под впечатлением увиденного в Петербурге, Петр II начал больше заботиться о просвещении. Еще до поездки, в начале 1833 г., он организовал в Цетинье школу, в которой обучалось 30 учеников из разных нахий. По возвращении из России владыка, желая, чтобы учеников было как можно больше, устроил так называемое «благодеяние». Получившие его дети жили и содержались в Цетиньском монастыре, обучаясь основам научных знаний. Не ограничиваясь заботами о школе, в 1834 г. владыка открыл в Цетинье типографию, где впервые были напечатаны его, ставшие впоследствии знаменитыми, литературные произведения.

 

После посещения Петром II России изменились отношения Черногории с Турцией и Австрийской империей. Следуя указаниям Петербурга, владыка вступил в переписку с турецкими пашами, призывая их к мирным отношениям. Вследствие этой переписки, в марте-апреле 1834 г. состоялись встречи митрополита с турецким пашой Хасан-бегом Ресулбеговичем и герцеговинским везирем Али-пашой Сточевичем, во время которых были заключены соответствующие соглашения, впрочем, вскоре нарушенные турками [13]. Об этом Негош незамедлительно известил русское правительство, особо отмечая, что он старается изо всех сил сохранить мир с турками, которые вероломно нарушают достигнутые договоренности [14].

 

На протяжении 1834-1836 гг. нападения турок на черногорские границы были наиболее часты. Усилия владыки сохранить мирные отношения заканчивались неудачей, а достигнутые путем переговоров соглашения быстро сводились на нет, поскольку Османская империя требовала признания ее верховной власти. Негош писал консулу Гагичу: «Турки, пограничные с нами, никогда не дают нам мира, а наш народ не позволяет себя презирать и уничтожать, потому что если бы он это позволил и равнодушно смотрел на угнетения со стороны турок, то

 

 

159

 

давно бы потерял свою свободу и независимость, за которые несколько сот лет проливал свою кровь» [15].

 

С другим соседним государством — Австрией — также возникли противоречия. Австрийцы стали заявлять свои права на монастыри Маины и Станевичи, которые черногорцы считали своей собственностью. В этой ситуации Россия также отказалась помочь Черногории, не желая осложнять свои отношения с венским кабинетом из-за какого-то маленького кусочка земли, который, тем не менее, имел большое значение для Черногории [16]. Гагич советовал Негошу передать эти монастыри Австрии, которая, по словам консула, имеет историческое право на эти местности: «Австрийцы, на основании договора, заключенного между европейскими державами в Вене в 1814 году, приобрели Боко-Которскую провинцию и границы ее приняли на основании трактатов, издавна бывших между Венецианской республикой и Портой Оттоманской. Этими трактатами должны руководствоваться как австрийцы, так и Вы, заменяющие Порту. Австрийцы, имея в руках этот трактат, без сомнения, хорошо знают границу Боки Которской; а Вы, не имея в руках Венецианско-турецкого трактата, не знаю, знаете ли, до каких мест доходят границы турецкой Черногории. <...> Один вред и срам присваивать себе чужую собственность и ссориться с австрийцами без всякого основания» [17]. Под давлением австрийской и русской дипломатии Петр II согласился продать Австрии сначала Маины, а чуть позднее Станевичи. Таким образом, Черногория потеряла стратегически важный опорный пункт для выхода к морю.

 

Как видно, в то время Россия, исходя из собственных политических интересов, не собиралась содействовать укреплению позиций Черногории и расширению ее границ, что подтверждает и отчет российского МИД за 1834 г.: «...внушения им (черногорцам. — М.Б., Я.В), по высочайшей воле сделанные Министерством Вашего Величества, как прямо, так и через агента нашего в Рагузе, образумили их всех и заставили, наконец, понять, что истинные их выгоды требуют жить в мире и согласии с пограничными соседними пашами и австрийским начальством, что всякое военное предприятие для расширения своих владений повлечет их к неизбежной гибели, от которой Россия их спасти не сможет, как по отдаленности своей, так и по чистоте политических убеждений» [18].

 

1836 год был очень тяжелым для Петра II. Государственные преобразования, устройство школы и типографии требовали значительных расходов.

 

 

160

 

Подать же, взимавшаяся с черногорцев, благосостояние которых и так было очень низким, не могла решить эту проблему, вызывая только неудовольствие народа. Особенно оно проявилось среди жителей пограничных с Турцией районов, подвергавшихся нападениям албанских и боснийских пашей и терпящих вследствие этого значительный материальный ущерб. Кроме того, постигший Черногорию неурожай сделал положение населения еще более бедственным.

 

В это время резко обострились отношения Черногории с Османской империей — начались военные действия из-за спорного района Грахово. О столкновениях, в которых черногорцы понесли значительные потери и был убит младший брат владыки, Негош сообщил российскому послу в Вене Д.П. Татищеву. Он просил русское правительство принять необходимые меры в отношении Турции и помочь черногорцам установить с ней постоянную границу: «При нынешних крайних обстоятельствах наших нахожусь умолять Ваше Высокопревосходительство самым богом довести все сие до государя императора и не лишать нас высоким Вашим ходатайством у Высочайшего престола Всероссийского об отправлении двух доверенных особ в Черную Гору для исследования сего варварского поступка везиря Сточевича, и об разделении и утверждении наших, как с турками, так и с австрийцами границ» [19].

 

Эта просьба Негоша была оставлена без внимания, и он решил сам поехать в Россию, чтобы лично рассказать Николаю I о положении в стране. Владыка известил о своем намерении Гагича, прося у него в долг за счет ежегодной субсидии 1000 червонцев, необходимых для содержания правительства в его отсутствие [20]. Однако консул отказал Петру II в этой просьбе и сообщил об этом в Азиатский департамент [21]. Кроме того, русский консул желал выяснить истинные причины столкновения в районе Грахово. Об этом он прямо писал архимандриту Павичевичу: «Не какие-нибудь раздоры, несогласия и междоусобия в Черногории побудили владыку вмешаться в дела герцеговинского везиря относительно Грахово, местности, которая бесспорно находится во власти турок, и тем самым вовлечь в бедствия бедняков грахковлян и черногорцев?» [22]. Вероятно, после этого отказа отношения Негоша и Гагича стали еще более натянутыми. Владыка уехал в Петербург, не уведомив консула ни о цели, ни о времени своей поездки, сообщив только, что оставил вместо себя архимандрита Иосифа Павичевича [23].

 

 

161

 

В этих условиях, при неблагоприятном отношении консула, поездка Петра II не могла проходить гладко. Посещение Негошем Петербурга могло возбудить нежелательные толки в Стамбуле и Вене, и поэтому Нессельроде незамедлительно отдал распоряжение российскому посольству в Вене убедить Негоша вернуться назад, которое, следуя этим указаниям, задержало владыку в австрийской столице. Не получив положительного ответа от русских властей, Петр II обратился во французское посольство с просьбой о выдаче ему паспорта для поездки в Париж. Вслед за этим А.М. Горчаков, ведавший делами российского посольства в отсутствие Д.П. Татищева, предложил Негошу отправиться в Россию. В этом решении российского дипломатического представителя поддержал и австрийский канцлер К. Меттерних, справедливо опасавшийся, что Негош может стать игрушкой как в руках французского правительства, так и деятелей польской эмиграции, сделавших парижский отель «Ламбер» своей резиденцией [24].

 

Пребывание Петра II Негоша в Вене породило проблемы для российских и австрийских властей еще и потому, что владыка попытался привлечь к черногорским проблемам внимание европейской общественности. В австрийской столице Негош часто встречался с В.С. Караджичем, благодаря посредничеству которого он познакомился с агентом сербского князя Милоша неким В. Хопе — корреспондентом мюнхенской газеты «Альгемайне Цайтунг». За владыкой был установлен негласный надзор как со стороны австрийских властей, так и российского правительства. О своих беседах с Негошем подробные рапорты австрийскому правительству составлял капитан Ф. Орешкович. Российское же правительство возложило эти обязанности на подполковника Озерецковского.

 

В середине февраля 1837 г. Озерецковский написал специальный доклад графу Бенкендорфу, в котором подробно объяснял причины, побудившие Петра II отправиться в Петербург, подчеркивал их непонимание русскими официальными кругами, что вынудило черногорского владыку искать возможность для проезда в Париж [25]. Пока еще не был решен вопрос о посещении Петербурга, Озерецковский дал черногорскому владыке и сопровождавшему его в поездке двоюродному брату Георгию Петровичу рекомендательное письмо, что вызвало гнев начальства. Русский агент оправдывал свой поступок тем, что не хотел «сердить еще более [этих] господ» [26].

 

 

162

 

В отличие от 1833 г., Негоша ожидал в России крайне настороженный прием. Не последнюю роль в этом сыграли недоброжелатели владыки, в частности, И. Вукотич, распространявшие слухи о его плохом правлении, хищении монастырских средств и т.п. [27] Нессельроде писал об этом Негошу: «Получили мы здесь донесения, будто бы распоряжения ваши породили смуту между народами и кровопролитие, что много фамилий черногорских бежали в турецкие области и разные стороны, что народ сильно на вас негодует, что вмешательство ваше против воли народа в дела Грахово было причиной сожжения его селений и умерщвления многих жителей, кои до этого, платя туркам небольшую дань, находились в спокойствии, и что, наконец, народ черногорский озлобился против вас, что вы выехали под предлогом Высочайшего повеления приехать в С.-Петербург». [28]

 

Петр II Негош был задержан в Пскове, до выяснения истинного положения дел в Черногории, а царская охранка установила за ним наблюдение. Сам владыка старался опровергнуть выдвигаемые против него обвинения. Он писал Нессельроде: «Но между тем скорбь в душе моей об одном и том же: что я безвинно обнесен перед лицом монарха, принимаю смелость повергнуть Вашему сиятельству на уважение следующее: у меня нет языка, которым бы довольно я мог выразить страдания моего сердца, что эта нелепая, увеличенная клевета так горько очернила мои серьезные намерения на пользу черногорскую перед лицом обожаемого им и мною и всегда великодушного монарха». Он также рассказал о своих цивилизаторских усилиях: «Прежде вступления моего в звание правителя и владыки черногорского, Черногория представляла жалостное позорище междоусобия и всякого рода несогласий; сильный грабил бессильного, племя с племенем сражалось, и не было и не существовало спокойствия, право сильного торжествовало. Я уничтожил это варварство, водворил мир и тишину, обеспечил мир и достояние каждого, что весьма известно, и Ваше Сиятельство можете удостовериться об этом от вашего вице-консула в Рагузе и соседнего австрийского правительства» [29]. В то же время владыка, считая оскорбленным не только себя, но и весь черногорский народ, думал даже передать свою страну под покровительство другого государства. Вот что писал по этому поводу капитан Ракеев, наблюдавший за Негошем в Пскове: «Черногорский архиепископ

 

 

163

 

Петр Петрович Негош неоднократно изволил отзываться, что заслуги черногорского народа не оценены и не вознаграждаемы. Земли, принадлежавшие им издревле, уступлены по трактатам другим государствам, за что народ в сильном негодовании, как и за само Грахово, бывшее местом кровопролития, <...> и если получит отказ в просьбах своих, то воспользуется случаем передать себя и черногорцев под покровительство другого государства» [30]. Но, к счастью, российское министерство правильно оценило ситуацию, и 18 мая 1837 г. Негош прибыл в Петербург, где находился 24 дня. Личные объяснения владыки с Николаем I, а также то обстоятельство, что против него не было выдвинуто достаточно обоснованных обвинений, способствовали успешному завершению поездки. Ежегодная денежная субсидия Черногории увеличилась. Дополнительно выделялось 80 000 рублей при сохранении 1 тысячи червонцев, определенных Павлом I.

 

Однако вернемся к нашему главному герою. В мартовском послании 1837 г. Озерецковский сообщил о знакомстве по случаю «черногорского дела» с Вуком Стефановичем Караджичем. «Это человек очень ученый и хитрый. За изданные им сербский словарь и народный песенник получает он от русского правительства по тысяче рублей ассигнациями] пенсии. Сын его воспитывается на казенном иждивении в Петербурге, в Горном корпусе. Этот г-н Караджич находился безотлучно при владыке во время пребывания его в Вене и доставлял очень подробные и верные сведения Его Светлости князю Меттерниху о каждом шаге и слове Его Высокопреосвещенства, с которым давно знаком и дружен [31]. Подобная преданность двум правительствам в одно и то же время не мешает ему быть человеком основательным в суждениях и благонамеренным» [32]. Тем не менее, очевидно, что подобное свидетельство серьезно подпортило репутацию Караджича в глазах руководства III Отделением. В 1835 г. писатель совершил путешествие по Черногории, результатом которой стала книга, только что вышедшая в Аугсбурге. Первый экземпляр «Черногории и черногорцев» Караджич преподнес Озерецковскому для передачи в русское посольство, и поверенный в делах А.М. Горчаков сразу же переправил книгу к Нессельроде, поскольку приводимые там сведения «чрезвычайно любопытны и могут быть полезны для всего дела, затеянного владыкой». Озерецковский обещал со временем снабдить книжной новинкой и своего начальника.

 

 

164

 

В июне 1837 г. проездом из Константинополя в Лондон в Вене гостил секретарь английского посольства, издатель русофобского журнала «Портфолио» Д. Уркварт. Озерецковский в интересах предосторожности не стал знакомиться с ним лично, но наблюдал со стороны, в трактире: «У него двое слуг, турки, в своих национальных платьях. Это заставляет любопытных останавливаться». Зато с Урквартом встречался В.С. Караджич, который сообщил о намерении англичанина вернуться в Вену месяцев через пять для организации путешествия в Боснию, Герцеговину и Черногорию. «Он приглашает с собою в это путешествие и Вука, с условием, чтобы он был проводником и переводчиком его у христиан, а что же касается до турок, говорит Уркварт, вам заботиться нечего, положитесь на меня, это мои друзья. Вук с удовольствием принимает это предложение, говоря, что может собрать таким образом много литературы и исторических славянских сведений» [33]. Неразборчивость Караджича вновь свидетельствовала против него. Но именно его информация служила дополнительным доказательством возрастающей активности англичан в Балканском регионе.

 

Кроме того, Уркварт предложил перевести на немецкий язык книгу, наполненную обвинениями против русских агентов в Белграде в 18071813 гг. К.К. Родофиникина и Ф.И. Недобы [34]. Караджич благоразумно отказался от этой работы, но успел заметить на экземпляре Уркварта имя старшего сына сербского князя. «Поэтому думать надобно, — сделал вывод Озерецковский, — что книжку получил он в подарок, проезжая через Сербию, где он останавливался у князя Милоша [Обреновича]. Каким образом не доискивает Уркварт материал». Высказывая тревогу по поводу антирусской кампании в газетах, Озерецковский демонстрировал верность официальным догматам: «Немощны крики против мощного Царя Русского! Велик русский Бог». Но узнав о результатах поездки черногорского владыки в Петербург, вновь вспоминал об Уркварте и опасался огласки, поскольку это «отзовется впоследствии в великом вопросе о славянах...» [35]. Что ж, жандармскому подполковнику скоро представился случай проявить свои способности эксперта в этом вопросе.

 

Караджич и в дальнейшем оставался важным информатором жандармского подполковника: «... бывает у меня довольно часто и надеется доказать преданность свою русскому правительству, доставляя мне все тайные сведения, касающиеся славян австрийских подданных, сербских

 

 

165

 

и турецких» [36]. Озерецковский надеялся воспользоваться помощью Караджича, чтобы воспрепятствовать намерению Милоша Обреновича принять на службу польских офицеров-эмигрантов (здесь он усматривал интриги английского консула в Белграде). В свою очередь Караджич, в разгар конфликта с законодателем уставобранителей Й. Хаджичем (М. Светичем) [37], сумел привлечь внимание Озерецковского к проблеме австрийских сербов, потенциальных агентов Вены, на службе в Белграде: «Зная Сербию совершенно, Вук полагает, что все это не поведет к добру, и что теперь, когда русское правительство принимает участие в составлении законов и образа правления для Сербии в Константинополе, полезнее было бы..., чтобы должности главных чиновников и сенаторов в Сербии не были даваемы иначе как урожденным туземцам сербским» [38].

 

Еще во время пребывания черногорского владыки в Вене для проверки положения дел в Черногорию был послан Е. Гагич. Побывав в Цетинье, он отправил донесение, из которого видно его предвзятое отношение к Негошу. Консул в Дубровнике действительно довольно правдиво рассказал о тяжелом экономическом положении Черногории, особенно после неурожая 1836 г., а также о своей встрече с черногорскими старейшинами, у которых выяснял, «состоят ли они в мире с сопредельными турецкими властями, имеют ли должное уважение к соседственным же властям Австрийской империи, существует ли у них внутреннее спокойствие и порядок, соблюдают ли они покорность и благоговейное повиновение к духовному их пастырю, и, наконец, старается ли владыка со своей стороны благочестием и справедливостью снискать их доверие, а распоряжениями строгий порядок внутри и мирные отношения с соседями» [39]. Гагичу дали успокоительные ответы, рассказали об истинных целях поездки Негоша в Россию. Но, несмотря на это, консул приложил к своему докладу сведения явно пристрастные, которые он, по его словам, почерпнул из бесед с черногорцами: «По окончании сего разговора сенат и старейшины разошлись по домам. Но во время 3-х дневного моего пребывания в Цетинье имел я случай с каждым из них говорить и открыть, что правительство черногорское, по отшествии оттуда Вукотича, потеряло всю силу, и что весь народ жалеет об удалении Вукотича из Черногории. На владыку же и всех Петровичей жалуются, обвиняя их в несправедливости» [40]. В конце своего донесения Гагич добавил: «Но, к сожалению, доброе мое намерение и все мои дружественные

 

 

166

 

советы для него (Петра II. — М.Б., Я.В.) были бесполезны; он домогается наших денег, а над советами нашими издевается» [41].

 

Чтобы получить более объективные сведения о положении в Черногории, российское правительство решило послать туда своего специального представителя, который к тому же должен был передать денежное пособие, а также проследить, чтобы эти деньги были употреблены на обеспечение нуждающихся и на благоустройство страны. Этим человеком по вполне понятным причинам и стал Я.Н. Озерецковский. Отчеты III Отделения содержат краткое сообщение о поездке: «В 1835 году полковник Озерецковский (ныне статский советник, управляющий соляными промыслами) послан был в Вену, в распоряжение князя Меттерниха, для занятий по вопросам высшего наблюдения, а в 1837 году, из Вены, он ездил в Черногорию с собственными поручениями Вашего Императорского Величества, касающимися до устройства черногорского народа. Исполнив с успехом это поручение, он возвратился в С.Петербург в 1839 году» [42].

 

Озерецковский сразу высказал сомнения в профессиональной компетентности российского консула в Дубровнике. «Проходя мимо Рагузы, я был у нашего вице-консула Гагича, говорил с ним. Но, как мне показалось, Черногория известна ему столько же, как и мне, не более. Это мне показалось странным». Свое путешествие Озерецковский совершал в сопровождении Негоша, который присоединился к нему в Триесте. Это еще больше сблизило их. Озерецковскому импонировал молодой владыка; ему нравился образ мыслей Петра II, его непоколебимая решимость вывести страну на цивилизованный путь развития. В противоположность Гагичу подполковник свидетельствовал о горячей приверженности народа своему правителю.

 

Поездка сполна удовлетворила ту «страсть к путешествиям», которая, по признанию Озерецковского, была в нем так сильна: «... чем более углубляюсь я в эти огромные горы, тем более найду нового и странного, судя по их началу». Странностей хватало, и один такой случай, произошедший близ Цетинье, новоявленный дипломат внес в первое сообщение с берегов Адриатики: «... семейство делило жито. Сын заспорил против отца, отец убил его наповал пистолетным выстрелом. Говорят, однако, будто это случилось нечаянно, и отец хотел только постращать сына» [43].

 

 

167

 

Несмотря на «странности», Озерецковскому не потребовалось много времени, чтобы оценить в первом приближении социально-экономическую и политическую ситуацию в Черногории. 1 сентября 1837 г., то есть спустя две недели после приезда в Цетинье, подполковник составил обширную записку на имя Д.П. Татищева, копию которой отослал шефу III Отделения с сопроводительным письмом. В нем, в частности, говорилось: «... край любопытный... [с] народом далеким от России, но преданным ей до чрезвычайной степени. [Помощь Черногории]... есть в прямом смысле помощь человечеству. Она извлечет этот народ из невежества..., составит его счастье и прибавит новый луч к славе нашего Великого Государя» [44]. Этим надеждам соответствовали реформы владыки, направленные на быстрейшее разрушение патриархальных институтов и окончательную организацию государственной структуры. В свою очередь Петр II хотел использовать приезд русского представителя для скорейшего завершения преобразований. Присутствие Озерецковского придавало его реформам юридическое обоснование, выраженное в их одобрении официальным представителем державы-покровительницы Черногории.

 

Вскоре по приезде Петр II созвал в Цетинье сабор, в котором участвовали представители всех черногорских нахий. На нем владыка объявил, что твердо намерен прекратить междоусобные распри и образовать новый сенат. Петр II указал также, следуя инструкциям из Петербурга, на необходимость установления мира на черногорско-турецкой границе. На этом саборе был составлен сенат во главе с братом владыки Перо Томовым Петровичем. Таким образом, Петр II окончательно сосредоточил в своих руках государственную власть. Все эти важные события проходили при живом участии Озерецковского, помощь которого очевидна, в частности, в разрешении спора вокруг Грахово. Озерецковский полагал, что этот вопрос не будет решен, «пока турецкое правительство не означит границ между областями: Черногорией, Албанией и Герцеговиной» [45]. Именно поэтому Ю.П. Аншаков выражает сомнение в сведениях о том, что в октябре 1837 г. российский представитель созвал в Цетинье старейшин спорного района Грахово, предложил им присоединиться к Черногории и, сбросив турецкое владычество, принять покровительство России. «Сделать подобное заявление, в корне противоречащее полученной им инструкции, зная, что оно почти неизбежно

 

 

168

 

станет достоянием гласности, подполковник корпуса жандармов не мог», — отмечает исследователь [46].

 

Успех миссии Озерецковского обусловила денежная субсидия, которую он привез с собой, посоветовав Негошу организовать государственную казну и назначить за нее ответственного [47]. Таким человеком стал Дмитрий Милакович — секретарь Петра II [48].

 

В записке от 1 сентября 1837 г. Озерецковский попытался выделить приоритетные направления работы и денежных субсидий, способные вытянуть Черногорию из вековой отсталости. Его мысль при этом наталкивалась на труднопреодолимые препятствия, зримым воплощением которых стали местные горы: «Без сомнения, одна из главнейших надобностей Черногории есть дороги. Их вовсе не существует здесь ни внутри страны, ни даже к крепости Катаро. Глыбы гор, через которые пробираются черногорцы в эту крепость, доступны только им одним. Привычка ходить по скалам и утесам, прыгая, так сказать, с камня на камень, позволяет им посещать Катаро, этот единственный пункт, откуда могло бы перейти к ним какое-нибудь понятие о европейском устройстве, и куда с трудом приносят они на базар связками дрова, шерсть, кожи и пригоняют по несколько штук скота» [49]. Издержки на обустройство «тропинки» до Катаро Озерецковский оценивал в 200 000 рублей, замечая, что этих денег у Черногории не имеется. При этом он считал, «что лучшее и полезнейшее употребление оной [помощи России в течение 10 лет] есть обращение почти всех сумм на устройство прочного правительства, которое могло бы вести народ к повиновению и порядку, чтобы впоследствии Черногория довольствовалась собственными своими средствами» [50]. Таким образом, обустройство дорог откладывалось, как минимум, на десятилетие.

 

Необходимо было признать и сопротивление человеческого материала: «Важные изменения в закоснелых обычаях народа идут, однако медленно: зло ослабевает здесь, но все еще время от времени вспыхивает в прежнем виде и с прежнею силою». Оставалось лишь уповать на волю Провидения и твердость владыки на пути реформ, поскольку, кроме силы правительства, «... нет иного способа привести черногорцев в повиновение и заставить их со временем вносить хоть небольшую подать для дальнейших надобностей страны». Своеобразным пряником в этой политике должен стать организованный правительством продовольственный

 

 

169

 

кредит. «Теперь же черногорец не находит талера, если у него требуют онаго как подать, и в то же время найдет червонец, чтобы купить хоть сколько-нибудь патронов [и] пороха!» [51].

 

Между тем, пребывание Озерецковского в Черногории отрицательно сказалось на его здоровье. Петр II сообщил об этом Д.П. Татищеву: «С некоторого времени господин полковник Озерецковский страдает гастрическою лихорадкою, и хотя доктор из Каттаро, нарочно сюда прибывший, уверяет меня, что жизнь Якова Николаевича не находится в опасности, но я долгом поставлю сообщить об этом Вашему высокопревосходительству, препоручая себя и народ черногорский и бердский Вашему покровительству» [52]. Венский комфорт примирял с удаленностью от родины, но в Черногории Озерецковский резко почувствовал расстояние до Петербурга: «Боюсь только, чтобы не пришлось мне зазимовать в этом захолустье, в котором нет ничего кроме гор и чистого воздуха, а я все свое движимое имение оставил в Вене» [53]. Однако болезнь не позволила Озерецковскому долго находиться в Черногории, и в конце октября 1837 г. он возвратился в австрийскую столицу, а затем — в Петербург.

 

Петр II остался доволен результатом его поездки и высказал пожелание, чтобы Озерецковский вновь приехал в Черногорию и провел там несколько лет. Об этом он писал Татищеву: «Не только я, но и весь народ черногорский и бердский были довольны господином подполковником. Особенно его мудрые советы, основанные по наставлению министерства иностранных дел, мне были к сердцу, и я поставлю себе в святую должность не отступать от оных, но ими руководствоваться как средством спасительным и могущим упрочить счастие народа. Если бы у меня была удобная квартира, необходимая для европейцев, то желал бы, чтобы помянутый господин подполковник с всемилостивейшим соизволением государя императора если не всю жизнь его, то, по крайней мере, несколько лет в Черногории провел, тем более, что его мудрыми советами, основанными на общности, мог бы я всегда руководствоваться» [54].

 

В свою очередь Озерецковский воспринимал возвращение в Вену как подлинное спасение и, вспоминая о пережитой в Черногории «грознице» (лихорадке), цитировал Вяземского: «Я ускользнул от эскулапа, худой, небритый, но живой». От предложения митрополита подполковник отшучивался: «Слышал я, будто бы владыка хотел бы со мною прожить

 

 

170

 

весь век! С ним я готов, но в Черногории жить вечно — ради Бога, пожалейте меня — накажите чем угодно, но не ссылкой в его каменную обитель. Летние месяцы, май, июнь, июль, еще есть возможность существовать в его изгнании, но осень и зима — это явная смерть» [55].

 

Озерецковский собрал обширный материал о Черногории и поставил перед собой задачу донести эти сведения до императорского правительства и тем самым пробудить у него больший интерес к этой стране. Вскоре после приезда в Петербург он составил подробный доклад своему шефу Бенкендорфу о результатах поездки [56], в котором рассказал о географическом положении Черногории, о количестве ее жителей. Кроме того, он уверил русское правительство в преданности черногорцев России, особенно подчеркивая интриги австрийского кабинета, направленные на то, чтобы ослабить русское влияние в Черногории: «Таким образом, все сведения, получаемые русским кабинетом о Черногории, так сказать, прогоняемы были через куб австрийских и турецких надобностей, и бедные черногорцы в борьбе за веру и независимость с явным врагом своим Турциею, выкупая кровью каждый шаг земли, окруженные австрийской политикой, турецким оружием, бедностию и нуждами, приобрели название разбойников» [57].

 

Озерецковский стремился поднять авторитет Петра II Негоша в глазах русского правительства, написав в отчете, что архиепископ, «хотя и молод, но одарен ясным умом, и в состоянии держать весь этот край в таком направлении, какое Россия ему укажет» [58]. Кроме того, он предложил принять ряд мер, необходимых для поддержания в Черногории порядка, а также для усиления там влияния России. Это, прежде всего, помощь хлебом для создания запасов на случай неурожая и увеличение денежной субсидии, необходимой для просвещения черногорцев и их соседей: «Вторая польза могла бы произойти в политическом отношении Черногории к ее соседям, если бы владыке пожалована была единовременно хотя бы небольшая сумма денег, собственно на заведение порядочного училища и постройки для оного дома, с тем, чтобы владыка имел позволение принимать к себе на воспитание детей некоторых албанских и герцеговинских христиан по просьбам их отцов, чего архиепископ без дозволения не сделает» [59].

 

Сообщив весь собранный материал, Озерецковский составил подробный доклад, который вскоре был представлен Николаю I. Об этом он

 

 

171

 

писал Негошу: «Я решил, что целью моей поездки в Петербург должно быть вот что: 1-ое, пора дать государю императору верные и подробные сведения о Черной Горе во всех ее отношениях, без изъятия, и 2-е: представить его величеству с настоящей точки зрения самого черногорского владыку, чтобы изгладить все ложные мысли о прежних происшествиях, и таким образом обратить внимание русского царя на отдаленную страну, ему преданную» [60]. Видимо, Озерецковскому удалось задуманное. По крайней мере, он так оценивал результаты своей деятельности: «Черная Гора стала известна императору во всех отношениях, и 2-е: мнение царя о владыке черногорском близки стали к благосклонному вниманию государя к его высокопреосвященству и его народу» [61]. Вскоре Озерецковского пригласил к себе Нессельроде и объявил ему, что в Черногорию будет направлено 10 тысяч четвертей муки. Сообщая об этом решении Негошу, Озерецковский дал несколько советов о том, как лучше использовать эту помощь: «1-е, надобно чтобы царская милость о пожаловании Вам из Одессы хлеба оставалась до времени, пока не будет Вам объявлена от министерства, в тайне. 2-ое: чтобы хлеб этот поступил прямо во власть собственно Вашу, ни мало не для раздачи народу, но как запас на неурожайный год, и чтобы выдача оного состояла в полной Вашей власти кому Вы дать прикажете, и не иначе как с тем условием, чтобы занявший у Вас хлеба в неурожайный год, — возвратил то же количество, когда соберет урожай на другой год, и 3-ие: очень хорошо было бы, и даже необходимо, на Цетинье построить деревянный сарай, или два, в коих бы хлеб сей хранился под Вашими глазами, в сохранности под замками» [62].

 

В письмах Озерецковский продолжал давать владыке советы относительно его взаимоотношений с Россией: «Вообще, советую вам продолжать осторожность и преданность нашему правительству, быть откровенным и делать все, чего польза народа черногорского требует. Теперь дела должны пойти гораздо лучше, ибо Черная Гора известна Государю вполне, и посол (Д.П. Татищев. — М.Б., Я.В.) принял многие убеждения и суждения о Вашей стране» [63]. Заслуги Озерецковского также были оценены. Ему был присвоен чин полковника, а Николай I подарил ему золотую табакерку.

 

Отметим, что записки Озерецковского о Черногории интересны нам еще и тем, что в изображении местных реалий автор стремится преодолеть

 

 

172

 

две крайние точки зрения, отчасти свойственные донесениям российских дипломатов на Балканах и описаниям путешественников XIX века: он уклонился как от слепого восторга перед простотой и патриархальностью местных обычаев и нравов, верой жителей во всемогущего российского императора, так и от снисходительного презрения цивилизованного европейца к детям-дикарям. [64] Его замечания и оценки дают сбалансированный анализ ситуации и представляют объективные рекомендации независимого эксперта.

 

Таким образом, 30-е гг. XIX века стали определенным рубежом в истории русско-черногорских отношений. Миссия Я.Н. Озерецковского способствовала тому, что российский кабинет уже не «забывал» о маленькой славянской стране на Балканах, а русско-черногорские политические отношения окончательно приобрели регулярный характер.

 

После Озерецковского поездки в Черногорию русских эмиссаров стали регулярными. В 1838 г. страну посетил инженер-геолог Е.П. Ковалевский, [65] который, помимо своих прямых обязанностей, составил первую точную географическую карту, а позднее написал книгу «Четыре месяца в Черногории» [66], ставшую для русской читающей публики первым достоверным описанием этого края. Сам же Е.П. Ковалевский впоследствии возглавил Азиатский департамент МИДа. Не менее знаковой была миссия российского дипломата А.В. Чевкина, благодаря усилиям которого в 1839-1841 гг. была установлена черногорско-австрийская граница, а в 1842-1843 гг. достигнута договоренность относительно черногорско-герцеговинской пограничной линии. Их усилия способствовали тому, что эта маленькая балканская страна стала известна не только высшим политическим кругам, но и широкой российской и европейской общественности, что отразилось на обретении ею независимости в 1878 г.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 1-2. Я.Н. Озерецковский — А.Н. Мордвинову, 6( 18) января 1836 г. Переписка с агентами велась управляющим III Отделением в должности директора канцелярии, которую в 1831-1839 гг. возглавлял Александр Николаевич Мордвинов. Озерецковский в своих посланиях обращается к нему по имени и отчеству; далее указываются только даты этих писем. Троицкий И.М. III отделение при Николае I. Жизнь Шервуда-Верного. Л., 1990. С. 66.  Рууд Ч.,

 

 

173

 

Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М., 1993. С. 46. Ф.М. Лурье, очевидно, допускает ошибку: «III отделение стремилось перенять методы политического сыска более опытных коллег из иностранных секретных служб. Так, в Австрию официально и секретно командировались подполковник Н.Н. Озерецковский и Г. Струве для ознакомления с работой высшей и тайной полиции». // Лурье Ф.М. Политические провокаторы: Политический сыск в России. 1649-1917. М., 1998. С. 53. Речь, конечно, идет не о географе и писателе II.H. Озерецковском, а о его сыне Я.Н. Озерецковском.

 

2. «Полиция здесь нехороша — это истина, но истина, следующая также к сведению» // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 31-31 об. 26 октября (7 ноября) 1836 г.

 

3. «Понемногу знакомлюсь с Веной, занятой еще по сих пор своей бесконечной масленицей и беспрестанными танцами более, нежели слухами о холере, которая, как говорят, показалась в Вене. Не совсем легко рассмотреть здесь, где зимует политика!» // Там же. Л. 4-5. 26 января (7 февраля) 1836 г. «Привычка к общественным увеселениям, конечно, превратилась здесь в общую страсть всех сословий, все как будто живут на улицах...». Там же. Л. 10-11. 7(19) апреля 1836 г.

 

4. Позднее, находясь в Триесте, Озерецковский поделился со своим начальником патриотическими чувствами: «Странно, надо мною небо Италии, а я смотрю к северу, я совсем русский». // Там же. Л. 66-67. 1(13) августа 1837 г.

 

5. Там же. Л. 27-28об. 15(27) октября 1836 г.

 

6. Там же. Л. 34 35об. Декабрь 1836 г.

 

7. Там же. Л. 37-37об. 24 декабря 1836 г. (5 января 1837 г.).

 

8. Консул в Дубровнике (Рагузе) Еремей Гагич (1783-1859) играл существенную роль в русско-черногорских отношениях первой трети XIX века. Он был серб по национальности, участник Первого сербского восстания, в 1812 г. перешедший на русскую службу. В 1815 г. он был назначен чиновником российского консульства в Дубровнике, с 1825 г. занимал должность вице-консула. В 1845 г. был назначен консулом. На этом месте он проработал до 1856 г., когда ушел в отставку.

 

9. Татищев С.С. Внешняя политика императора Николая I. СПб., 1887. С.310.

 

10. Иван Вукотич — уроженец Подгорицы — и его племянник Матей Вучичевич прибыли из России в Цетинье в августе 1831 г. Именно с их приездом связано начало новых преобразований в Черногории, задуманных еще дядей Петра II — Петром I Негошем. В 183) г. под председательством И. Вукотича был учрежден Сенат, а также создана национальная гвардия. Однако вскоре произошла размолвка Петра II с Вукотичем, который в 1833 г. был вынужден покинуть Черногорию. Вслед за ним из Черногории в Россию уехал его племянник М. Вучичевич. Об их деятельности в Черногории см. подробнее: Павичевић Б. О мисији Ивана Ивановича Вукотића и Матеја Петровића Вучићевића у Црној Гори 1831-1834. Отисак из Историјског часописа. Књ. VII. Београд, 1957;  Аншаков Ю.П. Становление Черногорского государства и Россия (1796-1856). М., 1998. С. 176-194.

 

11. Његош П.П. Целокупна дјела. Београд, 1951-1955. Т. 7. С. 78-79, 118-119, 132-133. См. также: Негош — К.К. Родофинкину 11 июня 1837 г. // Државни Архив Цетиње. 1837 г. Л. 27-28.

 

 

174

 

12. Његош П.П. Указ. соч. С. 138.

 

13. Там же. С. 211, 233.

 

14. Там же. С. 223-224.

 

15. Там же. С. 306.

 

16. Озерецковский оценил эти споры как конфликт из-за «2-3 булыжников», с тем, чтобы рассорить черногорцев с Россией. // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 93. 31 марта (12 апреля) 1838 г.

 

17. См.: Лавров П.А. Петр II Негош и его литературная деятельность М., 1887. С. 80-81.

 

18. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 137. Отчеты МИД за 1834 г. Л. 183об.

 

19. Његош П.П. Указ. соч. С. 357-358.

 

20. Там же. С. 368.

 

21. АВПРИ. ГА-У-А2. Ф.161/1. Оп.181/2. Д. 693. 1836 г. Л.5об.

 

22. См.: Лавров П.А. Указ. соч. С. 88.

 

23. Његош П.П. Указ. соч. С. 373.

 

24. Более подробно об обстоятельствах второй поездки Негоша в Петербург см.: Павикевић Б. Његошева мисија у Русији 1837 године // Прилози за књижевност, језик, историју и фолклор. 1960. Књ. XXVI. Св. 1-2;  он же. Његош и Јаков Николајевич Озерецковски. Промена руске политике према Црној Гори 1837 г. // Историјски записи. Титоград, 1967. Књ. XXIV. Св. 1;  Аншаков Ю.П. Указ. соч. С. 195-214.

 

25. АВПРИ. ГА. Политотдел. Ф. 161/3. Оп. 233. Д. 1. 1837 г. Л. 18-22об.

 

26. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 41. 7(19) февраля 1837 г. Л. 46-47об. 5(17) марта 1837 г.

 

27. АВПРИ. ГА. Политотдел. Ф.161/3. Оп.233. Дело 1. 1836 г. Л.1-2об.

 

28. Там же. 1837 г. Л. 26

 

29. Његош П.П. Указ. соч. С. 379-380.

 

30. АВПРИ. ГА. Политотдел. 1837 г. Л. 54об.

 

31. Отметим, Озерецковский не уточняет, кто сообщил ему о рапортах Караджича, что имеет большое значение для оценки подобной информации.

 

32. ГАРФ. Ф.109. Оп. 2. Д. 132. Л. 46-47об. 5(17) марта 1837 г.

 

33. Там же. Л. 52-54об. 18(30) июня 1837 г.

 

34. Очевидно, речь идет об издании: Сербие плачевно паки порабощение лета 1813. Млетки [Venecija], 1815. См. подробнее: Белов М.В. У истоков сербской национальной идеологии: механизмы формирования и специфика развития (конец XVIII — середина 30-х гг. XIX века). СПб., 2007. С. 247-290.

 

 

175

 

35. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 58-59об. 5(17) июля 1837 г. Негош возвратился в Вену 30 июня (12 июля) 1837 г. и сам рассказал Озерецковскому о своем пребывании во Пскове и о щедротах Николая I, сменившего гнев на милость.

 

36. Там же. Л. 93. 31 марта (12 апреля) 1838 г. В этом же письме Озерецковский сообщает о стремлении Л. Гая направить записку о Далмации, Боснии и Герцеговине на имя А.Х. Бенкендорфа, с которым вождь иллиризма познакомился в Берлине. Этот «обширный трактат» был выслан с сопроводительным письмом от 16(28) ноября 1838 г.

 

37. См.: Белов М.В. Мифология «человека из народа» в Сербии первой половины XIX века // Человек на Балканах: Власть и общество: опыт взаимодействия (конец XIX — начало XX века). СПб., 2009. С. 22-39.

 

38. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 111-112. 26 декабря 1838 г. (7 января 1839 г.).

 

39. АВПРИ. ГА-У-А2. Д. 693. 1836 г. Л. 5.

 

40. Там же. Л. 7.

 

41. Там же. Л. 8

 

42. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 533. Обзор деятельности III отделения за 1826-1850 гг. Л. 81 об. Инструкция Озерецковскому в виде отношения главы Азиатского департамента МИД К.К. Родофиникина послу в Вене Д.П. Татищеву от 11 июня 1837 г. см.: Там же. Оп. 2. Д. 132. Л. 64-65об. В ней, в частности, говорилось: «Вместе с тем подполковнику Озерецковскому воспользоваться пребыванием своим в Черной Горе, чтобы собрать подробнейшие и положительные сведения о сей стране доселе во всех отношениях малоизвестной».

 

43. Там же. Л. 66-67. 1(13) августа 1837 г.; Л. 69-70. 12(24) августа 1837 г.

 

44. Там же. Л. 71-72.

 

45. Черногорско-русские отношения 1711-1918 гг. Т. I. Русские архивные документы о Черногории (конец XVIII — середина XIX в.). Подгорица-М., 1992. С. 198.

 

46. Аншаков Ю.П. Указ. соч. С. 219.

 

47. АВПРИ. TA-V-A2 . Д. 695. 1838 г. Л. 32об.

 

48. Његош П.П. Указ. соч. С. 390-393.

 

49. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 76. В другом месте Озерецковский писал: «Я переходил четыре раза через Кавказские горы, но их огромность смирилась перед молотком и порохом работников, и Кавказ лежит красивый, колоссальный, но досягаемый для всякого. Здесь горы не более как в тысячу сажень выше поверхности моря, но они лежат в первобытной дикости, в том виде и положении, как были они взрыты во дни мироздания. Бедна и необразованна будет Черногория, пока не будет ей дороги к Приморью». Там же. Л. 85-86об. 6(18) сентября 1837 г.

 

50. Там же. Л. 77об.

 

51. Там же. Л. 78-80.

 

52. Његош П.П. Указ. соч. С. 403-404.

 

 

176

 

53. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 85-86об. 6(18) сентября 1837 г.

 

54. Његош П.П. Целокупна дјела. Т. 7. С. 407-408.

 

55. ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 90-91. 15(27) ноября 1837 г.

 

56. Черногорско-русские отношения... С. 219-225.

 

57. Там же. С. 221.

 

58. Там же. С. 224. Уже в одном из черногорских посланий Озерецковский опровергал обвинения против митрополита: «Притом же сам черногорский владыка не может сделаться исключительно священником, пока Черногория не сойдет со своего воинственного образа жизни на жизнь мирную, гражданскую, следовательно, пока не водворится мир со стороны Турции. Теперь черногорский поп с обритой бородой и двумя пистолетами за кушаком — тот же воин». // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 85-86об. 6(18) сентября 1837 г.

 

59. Черногорско-русские отношения. С. 224.

 

60. Вуксан Д. Писма Озерецковскога, Ковалевскога и Чевкина Владици Раду // Споменик Српске кралевске академије. Књ. 81. Разред 2. 63,1. Београд, 1935. С. 8.

 

61. Там же.

 

62. Там же. С. 9.

 

63. Там же.

 

64. Такие нотки презрения к Черногории присутствуют, например, в дипломатических донесениях Е. Гагича. Об оценках русскими путешественниками реалий балканской действительности см. подробнее: Русские о Сербии и сербах. СПб., 2006; Белов М.В. Русские путешественники и дипломаты на Балканах: поиск языка описания // Политическая культура и международные отношения в новое и новейшее время. Нижний Новгород, 2009. С. 105-119.

 

65. Идея миссии Ковалевского принадлежала Озерецковскому: «Опытный геолог мог бы посетить и рассмотреть Черногорию с большой пользою для науки, а может быть, открыл бы и новую отрасль богатства страны». На полях записки от 1 сентября 1837 г. Николай I в этом месте сделал пометку: «Можно послать офицера горных инженеров». ГАРФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 132. Л. 80об.

 

66. Ковалевский Е.П. Четыре месяца в Черногории. СПб., 1841. См. также: Ковалевский Е.П. Жизнь и смерть последнего владыки Черногории и последовавшие за тем события // Он же. Черногория и славянские земли. СПб., 1872.